Только успеваю натянуть балаклаву, как передо мной уже сплошная ревущая белая стена. И я в конкретном ахуе, впервые столкнувшись с настолько ебнутой стихией. Температура, кажется, упала до такого минуса, что бушлат напоминает какой-то несгибаемый скафандр. От завывающего ветра закладывает уши, и я практически ничего не слышу, снег в лицо летит, как битое стекло, врезаясь в кожу, глаза…

Щурюсь, выставляя перед собой руки, порывы такие, что меня несколько раз едва ли не опрокидывает на спину. Ахуеть…

Кто-то рывком дергает меня назад и что-то вкладывает в руки.

— Держи веревку, не вздумай отпускать! — орет Гамбитов, перекрикивая вой шторма. — Пошли!

Уворачиваясь от снега в лицо, как можно тверже ступаю, перемещая руки по веревке. Справа раздается надрывный крик, я поворачиваюсь и вижу, как палатку, которую мы вроде успели сложить, вдруг взвивается, надуваясь, как парус, и грозит улететь с удерживающими ее солдатами.

— Держать центральную стойку! — басит сквозь гул ветра Красилов и вроде бы я тоже должен быть там, со всеми пацанами, но даже не понял, как оказался в метрах десяти в стороне.

Сжав веревку крепче в руках, продвигаюсь вперед, пытаюсь высмотреть другие две палатки, чтобы успокоиться, что их не снесло шквальным ветром и моя Красивая не осталась без укрытия. А когда наконец мне удается разглядеть сквозь белую стену ходящие ходуном дуги палаток, я замечаю как из одной выходит миниатюрная фигурка в бушлате.

Сначала я не понимаю причину, зачем эта ненормальная выперлась, а потом вижу: лопнула одна из штормовых оттяжек, палатка накренилась и Красивая пытается удержать ее одна. Одна, мать вашу!

Вместе с этим осознанием меня отключает и, отпустив веревку, я бросаюсь в ее сторону:

— Женя! Вернись в укрытие! Живо, блядь! — рявкаю я, но ветер глушит мой крик и в следующую секунду силуэт Красивой растворяется… да ну нахуй.

Глава 67.

Сердце беснуется в груди. Воет. Заглушая вокруг творящийся кромешный ад, сквозь который я пробиваюсь, срывая горло в попытке докричаться до Красивой.

К моменту, когда я добираюсь до заваленой палатки, рядом материализуется Гамбитов и пара солдат, оперативно хватающие пологи.

Я же в ахере выставляю перед собой руки, мечась из стороны в сторону, но натыкаюсь только на плотные стены пурги и ветра, швыряющего в глаза пригоршню ледяной крошки.

Меня вдруг дергает назад жесткая хватка, и я в непонятках кручу головой, встречаясь с орущим на меня Гамбитовым:

— Вернись в зону лагеря!

Он силой пихает мне в руки веревку, но я тут же одергиваю его:

— Девушку нашли?

— Какую, блядь, девушку, Ярцев? Вернись в расположение, это опасно…

— Красивая Евгения Дмитриевна, — реву я в неадеквате, — участница марш-броска, медсестра из госпиталя…

Гамбитов хватает меня за шкирку, встряхивает и орет во всю глотку:

— Ярцев, приди в себя, ты сейчас в эпицентре пурги, ты, блядь, отобьешься от лагеря и сам сдохнешь!

А меня его слова стегают так остро, что я с рыком вырываюсь и отталкиваю его.

То есть я сдохну, а она что? Похуй, что ли?

Это тоже стегает меня изнутри, вспениват кровь огнем, и я дергаюсь в сторону снегоходов. Не уверен, что в нужном направлении, но по идее они где-то здесь, рядом с палатками… где, блядь?

Задыхаясь, проваливаюсь по колено в снег и на мгновение задерживаю дыхание, чувствуя, как горят легкие. Перед глазами молоко, ебанутое сердцебиение уже разворотило всю грудину, и это у меня, у здорового лба, а что сейчас у нее?

От этой мысли легкие, да все, мать машу, сдавливает в железный кулак, и я пру напролом черт знает куда, просто пру, нет у меня другого выбора, опасно, не опасно, похер вообще. Я сейчас не о себе думаю. И это неправильно, нелогично, не в системе военного человека, но нет у меня сейчас никакой системы, кроме как найти ее.

Что мне будет за это, я подумаю потом, а сейчас… сейчас я как раненый зверь прорываюсь сквозь стихию. Совершенно не понимая своего маршрута. Просто двигаюсь на инстинктах. Ничего не вижу. Ничего не замечаю вокруг. Но не останавливаюсь ни на секунду, будто родился здесь, и меня не пугает возможность превратиться в замороженную статую.

На самом деле, пугает. Но не потому, что сдохну. А потому что не смогу спасти Красивую и она… здесь… А-а-а-а! Нет! Нет! Нет! Найду я ее. Не знаю как, но найду, блядь.

Моя она! Слышишь? Моя!

Хер пойми, к кому уже обращаюсь. Мысленно или надрывая горло. Все уже в каком-то бреду. И в конечном итоге я напарываюсь на жесткую преграду, прежде чем понимаю, что это техника, через руль которой меня перекидывает силой гравитации и ветра.

Приземлившись лицом в жесткий снег, на секунду выпадаю из реальности, вдох, выдох. Жесть какая. Встряхиваю головой и в раздрае с собственным телом встаю на ноги, на ощупь нахожу корпус снегохода и, схватившись, усаживаюсь сверху.

Ебашит так, что зуб на зуб не попадает. Но не от холода, нет.

Глаза в ахуе.

Нащупываю ключи в зажигании. На месте… Стискиваю их и резко выдыхаю, прикрываю глаза, медленно втягивая носом сквозь балаклаву стуженый воздух.

Слышу свист сквозь рев ветра, открываю глаза и вижу преломляющийся свет в мою сторону, несколько лучей, прежде чем понимаю, что несколько человек приближаются ко мне.

Я вдруг чувствую, будто моя жизнь для них ценнее жизни маленькой беззащитной девушки. Будто никто, кроме меня, не заметил ее исчезновения. И даже не попытался… Нахуй!

Проворачиваю ключ, свет фары прорывается сквозь пелену, и, дав газу, я срываюсь с места. Меня подкидывает вместе со снегоходом, адреналин с новой силой бьет прямо в мозг, и я вцепляюсь в руль железной хваткой.

Опять выжимаю газ и устремляюсь в непроглядную бездну пурги. Пока меня не отрезвляет мысль, что на такой скорости я не дай бог снесу Красивую.

Дважды сглотнув, сбавляю скорость, хотя меня будто несет вперед снегохода, и, прищурившись, петляю черт знает где в надежде, что я найду ее. А я, блядь, найду! Нет у меня другого варианта.

Я шпарю, шпарю и шпарю. Не видя ничего, кроме впечатывающегося в лицо снега. В ушах шкалит собственный пульс. Я даже ветра уже не слышу. И рева снегохода тоже. Ничего. Только то, что сейчас гудит внутри меня, ревет белугой.

Ну где же ты, черт возьми, где? Красивая, дай хоть малейшую зацепку.

Нет ее… нигде нет. И в груди от этого осознания разливается самый настоящий яд. Жгучий, разъедающий все внутренности.

— Же-е-еня-я-я-я! — ору навстречу ветру. Еще и еще, в панике дергаясь то в одну сторону, то в другую, но кроме плотной мутной пелены ничего.

И так больно сдавливает за грудиной, что я задыхаюсь. В горле все горит. Глаза жжет. То ли от промозглого ветра и снега, то ли… А-а-а-а! С-с-с-сука! Я найду тебя! Найду!

Безнадега накрывает с такой силой, что хочется сдохнуть, беспомощная ярость кипит внутри, будто в меня вливают расплавленный металл, оставляющий шрамы и выжигающий способность видеть.

Я огонь, раскаленный огонь в центрифуге арктического холода. И я не понимаю, что вижу перед собой, по сути, я ни черта не вижу, но какой-то чуйкой будто замечаю в направлении света фар что-то, цепляющее мозг. Что-то, что не похоже ни на наст, ни на сугроб, ни на льдину. Что-то, в чем еще теплится жизнь, и это что-то обессиленно склонилось к уже промозглой земле, к снегу, сквозь который я вижу узорчатую варежку…

Глава 68.

Озверевший от страха, я бросаюсь к ней, тело само рвется вперед.

— Жень, — сипло слетает с моих губ, пока я в шоке расчищаю вокруг нее налетевший снег. Поднимаю… Руки, суки, не слушаются. И хуево становится, когда она никак не реагирует. Просто обмякшее тело… — Не, не, не, ни хрена, — выдыхаю торопливо и судорожно переворачиваю ее лицом ко мне, голова слабо откидывается назад, ресницы покрыты инеем, и глаза не открываются. Твою мать!