Когда кровь полилась из раны, она погрузила руку в теплую воду.

Кровь едва слышно сочилась, и в прозрачной воде вдруг расцвела яркая пунцовая роза, ее огромные лепестки расправлялись и расправлялись и, дрожа вместе с рябью, постепенно разливались, подобно закатному небу…

Она закрыла глаза, тело устало приникло к белой фарфоровой стенке ванной, шум дождя медленно вливался в уши. Интересно, тот бумажный фонарь уже погас?

В воздухе стоял аромат чая.

Если мы встретимся в следующей жизни, я об одном лишь молю: не отпускай меня так быстро, так безжалостно. Отпускай по чуть-чуть, не спеша, дай мне время найти причину, ради которой стоит жить…

В последнюю секунду перед тем, как отключиться, она услышала доносящийся из коридора оглушительный мужской хохот и звонкий женский визг: «Ты пьян, стой! Это не та комната!»

Пьян? Не та комната? Какая теперь разница…

Ресницы дрогнули.

Веки такие тяжелые, словно придавленные камнями, пробудившееся сознание изо всех сил пыталось их распахнуть…

Наконец она смогла открыть глаза, однако кругом – кромешная тьма. На миг ей показалось, что она окончательно погрузилась в топь смерти, но запах антисептика, пробравшись через ноздри, заострил ее притупленные чувства: она ощутила тупую ноющую боль в затылке, вдавленном в подушку, удушающую тяжесть одеяла, впившуюся в тело, холодный укол иглы в тыльную сторону ладони.

А еще – тупую боль в левом запястье.

«Не получилось. Спасли. Я в больнице», – подумала она.

В сознании зияла пустота, там не было ни облегчения, ни досады: жизнь и смерть для нее равны – лишь бесплодная пустошь.

Открылась дверь, и свет коридора разлился по полу палаты ровным бледно-желтым прямоугольником.

Затем желтый отсвет отхлынул – дверь снова закрылась.

Кто-то тихо подошел к ее постели, сел рядом на стул, щелкнул лампу у изголовья, и ровное сияние пролилось на лицо посетительницы.

Сымяо посмотрела на нее. Губы дрогнули, беззвучно шевельнулись, но можно было разобрать одно слово: сестра.

Лэй Жун подтянула одеяло повыше и мягко сказала:

– Отдыхай… Я рядом.

Она не задавала вопросов, в ней не было ни мягкой жалости, ни холодной строгости, и сердце Сымяо неожиданно согрелось.

Через несколько дней ей уже стало лучше. В день выписки из Центральной городской больницы Кобэ Лэй Жун вызвала машину, чтобы отвезти Лю Сымяо прямо в аэропорт, и по дороге сказала:

– Когда вернешься, не нужно ничего объяснять, кроме начальника Сюя и меня никто ничего не должен знать.

Лю Сымяо кивнула. После несчастного случая японская полиция наверняка определила ее личность по документам и сразу связалась с Пекинским управлением общественной безопасности. Сюй Жуйлун, должно быть, засекретил информацию и отправил Лэй Жун в Японию.

Лю Сымяо откинулась на спинку кресла, запрокинула голову, медленно закрыла глаза, по телу, изнуренному потерей крови, все еще разливалась усталость. В дни, проведенные в больнице, в ее голове царила пустота: порой на долгие часы она забывала, зачем вообще перерезала вены.

И вот теперь в памяти снова всплыло лицо Сянмина.

Обрушилась боль, зубья невидимой пилы рвали и резали свежий шрам на ее запястье. Она прикусил нижнюю губу и раскрыла ладонь в попытках хоть как-то унять напряжение в запястье…

По ладони разлилось чужое тепло. Она открыла глаза и встретила полный нежности взгляд Лэй Жун.

Лэй Жун сжала ее руку и с улыбкой сказала:

– Тот парень, что спас тебя, и правда очень хороший. После твоей госпитализации он первым делом купил огромный букет, хотел подарить тебе, но в больницу запретили приносить цветы – боятся аллергии у пациентов. После этого он приходил навещать тебя каждый день. Только вчера не смог, возникло какое-то семейное дело, ему пришлось поспешно вернуться домой.

«Спас меня? Парень?» Сымяо недоуменно уставилась на Лэй Жун, она была уверена, что ее обнаружили и спасли сотрудники гостиницы.

– Похоже, ты не в курсе, – продолжила Лэй Жун, – так вот, его зовут Мэн Чун, он сын владельца одной из крупнейших в стране компаний по производству товаров для здоровья. Он приехал в Японию с друзьями, жил в том же отеле, что и ты. В ту ночь он выпил лишнего и по ошибке вошел в твой номер – так и спас тебя… Тебе невероятно повезло.

Лю Сымяо все еще выглядела растерянной: ее воспоминания с того момента, как она порезала запястье, до пробуждения на больничной койке будто стерли целиком – сплошная пустота.

На следующий день после возвращения в Пекин она вышла на работу, пришла в управление в половине девятого, а ровно в девять позвонили с проходной:

– Шеф Лю, к вам пришел какой-то Мэн Чун. Ему подняться или вы сами спуститесь?

Пекинское управление общественной безопасности работало почти как военное ведомство: все посетители должны регистрироваться и проходить проверки на каждом этапе – хлопотно до невозможности. Сымяо решила сама спуститься. На выходе она увидела крепкого плечистого парня, стоявшего у черного «Порше»: круглое румяное лицо окаймляла жидкая бородка, взгляд робкий, он, словно мальчишка, беспокойно теребил пальцы. Увидев Сымяо, он тут же выпрямился, глуповато улыбнулся и принялся нервно почесывать нос.

Сымяо подошла к нему, слегка улыбнулась и протянула руку:

– Здравствуйте. Мне ужасно неловко, что доставила столько хлопот. Спасибо, что спасли меня.

Ее улыбка ошеломила Мэн Чуна, целых пять секунд он стоял в ступоре, потом все-таки протянул массивную ладонь, сжал руку Сымяо и тут же, будто пораженный током, отдернул:

– Ну как же иначе… Вы уже полностью восстановились?

– Восстановилась, – снова чуть виновато улыбнулась Сымяо. – На самом деле, мне следовало самой найти вас, поблагодарить, но у меня не было ваших контактов…

– Пустяки, пустяки. – Мэн Чун замахал рукой. – Что вы делаете сегодня в полдень? Может, пообедаем вместе?

– М-м… простите, сегодня никак, – ответила Сымяо. – Я отсутствовала почти месяц, накопилось слишком много дел, нужно срочно ими заняться. Давайте в другой раз, хорошо?

– Отлично! – без раздумий согласился Мэн Чун. Он открыл дверцу машины, достал с пассажирского сиденья огромный букет и протянул: – Это для вас, держите.

Сымяо взяла букет и вдохнула свежий и бодрящий аромат цветов. Она посмотрела на подарок, достала из середины, оплетенной белыми лилиями, три красные розы и протянула их Мэн Чуну.

– Остальные я оставлю себе, а эти три – возвращаю.

– Почему? – смутился он.

Лю Сымяо не ответила, лишь махнула рукой и пошла прочь.

«Просто так вышло, что этом мире я могу принять красные розы только от одного человека».

Мэн Чун зачарованно смотрел на ее удаляющийся силуэт.

В последующие дни он развернул целое наступление: посыпались сообщения, беспрестанные звонки, каждый день – новый букет (и неизменно красные розы в центре); как бы холодна ни была реакция Сымяо, что бы ни делала с его пылающими цветами, он продолжал в том же духе, будто поклялся не отступать, пока не добьется ее расположения.

Все было впустую. Даже если бы он вырвал свое сердце и преподнес его Сымяо, она бы все равно осталось равнодушной.

Огорченный и подавленный Мэн Чун обратился к однокласснику, работавшему в управлении, и выспросил, почему же крепость Лю Сымяо так неприступна. Тот только усмехнулся, похлопал его по плечу.

– Слушай, братец, оставь ты эти надежды. Ее сердце уже занято. Хоть горы золота свали перед ней, она не дрогнет.

Мэн Чун обомлел.

– У нее кто-то есть? И что, он лучше меня?

Товарищ прищурился.

– Этот человек – преступник.

– Что?.. Это как вообще понимать?

Тогда одноклассник рассказал ему о Линь Сянмине, а в конце добавил:

– Значит, смотри: прими душ, вечерком отправляйся-ка на Саньлитунь[466], пропустишь пару стаканчиков, потом проспишься – и все пройдет. И так считай, что тебе несказанно повезло стать ее спасителем. Знаешь, сколько людей мечтают хотя бы словом с ней перекинуться?