Принять решение мне помог найденный дневник с записями, который я нашел на столе. Тетрадь из толстой, грубой бумаги, с желтоватыми страницами. Я зажёг свечу, стоящую тут‑же и в неровном свете пламени огня, от которого практически не было толку, потому что дневной свет всё ещё достаточно освещал убежище, начал читать.

Первые страницы были посвящены его обустройству. Практик, оставшийся для меня безымянным, подробно описывал, как вырубал комнаты, как делал вентиляцию и освещение, подтверждая мои догадки, как маскировал вход, делал резервный выход. На этом моменте я остановился и вернулся на склад. И действительно, нашёл ещё один выход, скрытый за стоящим у стены шкафом. Судя по записям, он шёл довольно далеко под землёй и выходил уже в лесу, в небольшом овраге. В середине этого хода он наткнулся на протекающий подземный ручей и оборудовал там отхожую комнату и нечто вроде душа.

Была ещё одна запертая дверь, но ни ключа от неё я не нашёл, ни в записях не было упоминания и я пока оставил её на потом, продолжая читать заметки.

Получается, можно закрыть люк изнутри, накидать земли, маскируя, что он там вообще есть, сломать откидную систему на лежанке и никто, никогда не найдёт входа в убежище, в котором можно жить годами, главное запастись едой.

В принципе, так же думал и практик. Он был доволен собой: место казалось ему идеальным для того, чтобы скрыться от мира и заниматься своими тёмными делами, не опасаясь случайных свидетелей.

Я вернулся обратно, оставив дальнейшее исследование на потом и продолжил чтение.

Дальше начались записи об используемом материале. Он не называл своих жертв людьми, для него они были сырьём, донорами, словно он избегал даже в своих записях писать, что это были живые существа из плоти и крови, как он сам.

Описывал, где и как он их ловил, и какие проводил над ними исследования. Всё это излагалось максимально сухим языком, разворачивая передо мной картину расчётливого и холодного убийцы, превратившего своё бесчеловечное ремесло в технологический процесс.

В середине дневника записи изменились. Почерк стал торопливее, строки короче, словно выражая его негодование тем, что всё идёт не по его плану. Судя по тому, что я прочитал, вначале всё у него шло хорошо, он ловил добычу, а потом окрестности словно опустели. Сами трущобы то были полны народу, но вот никто больше не лез в эту часть, от того она и выглядела заброшеной. Трущобники то не идиоты и способны понять, что в некотором месте люди просто пропадают и перестали сюда ходить.

Картина вырисовывалась страшная. Практик, конечно, прямо не писал, что хотел сделать, но судя по объемам крови, которую тот использовал, что‑то донельзя мерзкое. Я ещё не всё дочитал, да и в шкафах были и другие записи, до которых у меня ещё не дошли руки, но главное я понял.

Я закрыл тетрадь и некоторое время сидел неподвижно.

Это место было идеальным убежищем. Под землёй, с вентиляцией, с жилой комнатой, лабораторией, и с дурной славой, защищающей даже лучше, чем сейфовая бронированная дверь. Да, здесь творились ужасные вещи, но тот, кто их творил, был мёртв и лежал в соседней комнате, превратившись в мумию. Никто другой сюда не придёт – ни его сообщники, потому что он работал в одиночку, как следовало из дневника, ни его жертвы, потому что они все мертвы.

Одна моя часть билась в ужасе, требуя от меня, чтобы я немедленно бежал из этого страшного места, а другая, более рациональная её осаживала, осознавая, что места лучше я не найду.

Мне ведь что нужно? Медитировать и очищать тело, чтобы наконец вступить на путь практика.

Я уверен, что помимо растения, растущего на трупе, я найду здесь и другие ингредиенты. И всё, что мне надо, лишь побороть брезгливость.

Впрочем, мне ли, выросшему не в самых благоприятных условиях жаловаться? Труп лежит? Ну и чёрт бы с ним… Он же не встанет, не оживёт, чтобы сожрать меня ночью, так что пусть валяется. Вдобавок, он уже мумифицировался и не воняет. Противно, конечно, но думаю, я разберусь, что с этим можно сделать. Оттащу его останки в комнату с котлом и пусть там лежит, ждёт своего часа, пока я придумаю, что делать с растением, растущим в его теле.

Полы отмою, наведу порядок и можно будет начать свой путь к силе. Почему бы и нет? А то, непорядок какой‑то, нахожусь в этом мире уже вторую неделю, а ещё даже с места не сдвинулся, лишь кажись, собрал на свою голову все шишки, какие только можно.

Я закрыл дневник и некоторое время сидел неподвижно, глядя на пляшущее пламя свечи. В голове медленно укладывались прочитанные строки, выстраиваясь в пугающую картину этого мира, где чёртовы маньяки творили свои жуткие дела. И я только что читал дневник одного из них. Тёмного культиватора, одиночки и убийцы. И всё что он делал, происходило прямо здесь, в нескольких десятках метров от того места, где я сейчас сидел.

Странное дело – я должен был чувствовать ужас, должен был бежать отсюда, не оглядываясь, забиться в самую глубокую щель, какую только можно и дрожать от страха от увиденного, осознавая жестокость мира, но вместо этого во мне росла холодная, тяжёлая решимость. Другой бы на моём месте, при первом вида крови, даже не стал бы открывать люк и спускаться внутрь, но я ощущал неудержимое желание изучить это место.

– Ну что ж, – произнёс я вслух, чувствуя, как голос звучит непривычно гулко, отражаясь от каменных стен. Ковров бы парочку, чтобы занавесить их и будет нормально. – Бывшего хозяина тут больше нет. А я есть.

Решение принято. Я остаюсь.

В конце концов, что мне терять? У меня нет дома, нет денег, нет друзей, и никто не придёт меня искать, если я исчезну. В этом мире я даже не имею официального статуса – просто пришлый торговец с юга, которого никто толком не знает. А здесь хотя бы есть крыша над головой, вода, вентиляция, возможность развести огонь, приготовить пищу, и главное – уединение. Никто не придёт сюда проверять, чем я занимаюсь, никто не будет задавать вопросы. Никто больше не предаст и не выгонит, потому что это некому делать. Все социальные связи разорваны, а заводить новые я пока не планирую.

Идеальное место, чтобы начать всё с чистого листа.

Но сначала нужно было навести порядок. Нельзя жить рядом с трупом, даже если он превратился в мумию. Это не гигиенично, не эстетично, и, честно говоря, просто жутко. Каждый раз, когда я буду просыпаться, мне придётся натыкаться взглядом на высохшее тело с дырой в груди. Какая уж тут медитация и духовный рост, тут бы кукухой не поехать. Я и так последние дни балансирую на грани, а постоянное соседство с покойником, верный способ эту грань переступить.

Я поднялся, задул свечу, потому что нечего тратить невосполнимые на данный момент запасы, учитывая, что дневного света пока хватало, и подошёл к трупу.

Тело лежало в углу, скрючившись, поджав колени к груди, словно в последний момент попыталось свернуться в клубок, защищаясь от невидимого врага. Кожа на лице, руках, на всех открытых участках, приобрела тёмно‑коричневый, почти чёрный оттенок, туго обтягивая кости. Глаза запали, веки провалились, губы втянулись, обнажив идеально белые зубы, образуя противоестественный и странный контраст с почерневшей плотью. На месте носа зияла тёмная впадина.

Но самым жутким всё равно было растение, растущее прямо из груди. Бледная погань первого ранга, достигшая зрелости, сейчас выглядела почти красиво: тонкие, переливающиеся в рассеянном свете листья, изогнутый стебель, на верхушке которого набухал какой‑то странный бутон. Красота смерти.

Я подошёл ближе, присел на корточки, внимательно разглядывая, как именно растение крепится к телу. Корешки, тонкие, как нити, оплетали рёбра, уходя внутрь. Отделять растение от тела было нельзя, я прекрасно помнил, что случилось с грибом Почен, когда я просто оторвал его от дерева. Ци рассеялась, и ценный ингредиент превратился в бесполезную гнилую биомассу. Здесь, учитывая, что речь шла о первом ранге, последствия могли быть такими же плачевными.