— Это было реально страшно, Вий. — Признался Глеб. — Даже обезьяны танцуют лучше.

— А что мне делать? — Я расстроился, почувствовав себя лишним на этом испытании.

— Мне кажется, что дело не в том, чтобы махать руками и ногами, а надо выразить чувство движениями. — Пояснил Борис. — Когда ты замахнулся на Глеба, ты был убедителен, и публика тебя оценила, а когда ты скакал, как демон…

— Ладно, я понял. Выражайте свои эмоции пока, а придумаю, какое чувство мне станцевать. — Доводы Бориса мне показались убедительными.

Пока мы считали, что он находится не в себе, он наблюдал и обдумывал и нашел решение, которое могло оказаться верным.

— Я забиваю танцевать радость. — Выкрикнул Глеб. — Это легче всего.

Не ожидая, когда мы одобрим его выбор он начал танцевать. Его движения действительно походили на радость ребенка, которому вот-вот должны отдать игрушку, которую он долго ждал. Толстяк прыгал, махал руками и улыбался до ушей. Его танец вроде бы не сильно отличался от моего набором движений, но окрашен был совершенно иначе. У меня не было никаких сомнений, что Глеб изображает радость.

Он быстро выдохся. Но даже такое короткое выступление оказало на публику благоприятное впечатление. Она больше не походила на сборище исчадий ада. Танец словно вдохнул в них божественную гармонию.

— Я попробую станцевать печаль. — Произнес Борис и сложил руки вместе, как умирающий лебедь.

Его понесло мелкими шажочками вначале в одну сторону, затем в другую. Он печально гнулся, как молодая березка на ветру. Взгляд при этом соответствовал танцу. Приподнятые уголки глаз впивались в переносицу.

— Не Бориска, а Барбариска какая-то. У него что, все танцы будут девчачьими? — Шепнул мне Глеб.

— Уж лучше девчачьими, чем, как у меня, никакими.

— Борис прав, тебе надо выбрать эмоцию, а тело само придумает, как двигаться. — Посоветовал Глеб. — Ты зажат в проявлении чувств.

— Я зажат? — Мне захотелось возразить, но подумав немного, понял, что Глеб прав. Всю жизнь я учился не выражать эмоции, чтобы никто не мог узнать, каково мне бывает на душе. От этого и окаменел. — Ладно, а что мне изобразить? Все легкое вы уже разобрали.

— Так, что у нас осталось? — Глеб почесал живот, словно извилины мозга находились в нем. — Доброта осталась, любовь, обреченность, тоска, победа. Точно, тебе же знакомо чувство победы, когда ты вырубил противника?

— Ну, это же радость.

— Это другая радость.

— Я буду копировать твои движения. Нет, мне нужно совсем другое чувство.

— Я знаю какое. — Интригующе произнес Глеб. — Тебе надо изобразить каприз. Ты же капризный до ужаса. — Глеб заржал, довольный шуткой.

— Сам ты капризный. — Я поднял руки до подбородка и согнул в локтях. — Я буду танцевать танец маленьких утят.

Почему-то мне было непреодолимо стеснительно изображать свои чувства танцем, поэтому я решил использовать обычный танец, движения которого помнил с детства.

— О, боже, в твоем исполнении это будет танец деревянных утят.

— Значит, я буду выражать чувства деревянных утят.

Борис как раз закончил свои бесконечные печальные метания по сцене, оставив публику в восторге. Он подошел к нам вспотевший, уставший, но довольный.

— Никогда не думал, что буду чувствовать публику. — Признался он. — Это здорово.

— У Вия танец маленьких утят. — Опередил меня Глеб, не скрывая в голосе иронии.

— В смысле? Здесь же другое нужно. — Удивился Борис.

— А вот и посмотрим.

Я понял, что, скорее всего, неправ, но остановиться уже не мог. Отошел от друзей, сопровождаемый пятном света, занял стойку, отклячив задницу назад, как настоящий утенок, и напевая под нос мелодию, принялся танцевать.

— Тарадаратарадам, тарадаратарадам, тарадаратарадам, дам, дам, дам.

Я старался выглядеть убедительным, но чем дольше я крутил задницей и махал руками, тем недовольнее становилась публика. Все пространство между нами, которое отвоевали Глеб и Борис, я «просрал». Гудящая публика угрожающе приблизилась. Как они меня злили. Я представил себя гладиатором на песочной арене, а вокруг на трибунах тысячи праздных зрителей, жаждущих ради развлечения моей крови.

— Что ж, вам нужны мои чувства, получите. — Я бросил танцевать дурацкий детский танец и встал в стойку. — Я вам сейчас покажу, как выглядит ненависть!

Именно это чувство клокотало во мне. Его требовалось скорее выплеснуть наружу, чтобы оно не отравило меня. Я не сильно помню, что изображал, так как был в состоянии легкого аффекта. Отдал тело на откуп бессознательным реакциям. Помню, как махал руками и плавно переходил от одной фигуры к другой. По окончании танца я тяжело дышал. Готовясь услышать очередное «ууууу» услышал со стороны зрительного зала единый шум одобрения, и хлопки своих друзей. Публика отодвинулась от сцены на приличное расстояние.

— Ты был ужасно грациозен. — Глеб постучал меня по плечу. — А говорил, деревянный.

— Спасибо, но это ты говорил.

— Это было чистое выражение эмоции, без примесей. Ты выглядел, как берсерк на поле боя. — Похвалил меня Борис.

— Ладно вам, мужики, скажете тоже. — Я засмущался. — Берсерк.

— А что, тебе бы подошло вместо Вия. — Совершенно серьезно произнес Борис.

Неожиданно зажегся приглушенный свет, как после окончания фильма. Мы уставились в зрительный зал, чтобы разглядеть, что за публика жаждала наших выступлений. Вначале мои глаза не хотели верить в то, что видели. От людей были только головы, посаженные на длинные змееобразные тела, вросшие в огромное нечто. И это нечто пришло в движение. Оно зашевелилось и потопало прочь от нас, раскачивая тысячами голов, выросших на спине.

— Вот это социум. — Удивился Борис.

— Театрал-завсегдатай. — Борис похлопал себя по животу. — Я представляю его в буфете в антракте.

— Мне интересно, эти головы самостоятельные существа или имитация? — Мне стало интересно узнать, какое участие принимали так называемые зрители в этой постановке.

— А ну их к черту, домой пора. — Глеб огляделся в поисках выхода.

— Отсюда так просто не выйдешь. — Засмеялся я. — Только в танце.

— А что танцевать?

— Танец благодарного артиста. — Я начал кланяться на все стороны света.

— Не, теперь не в танце дело. — Произнес Борис. — А в том, что мы выкорчевали из себя комплексы.

Сразу же после его слов мы оказались дома, у пруда и водопада. Эрлы не было. Глеб встал на каменный берег пруда.

— Вы как хотите, а я начинаю разучивать брачный танец. Не лягу спать, пока не разучу его для Эрлы.

«Жорж»

— Как ты мог так поступить со мной, Антош? — Меня не покидало возмущение.

Как оказалось, вся эта история с облаком-богом, похитившим меня, была под наблюдением Антоша и Археориса, а я выступал в роли живца. Наш пресмыкающийся змей знал о нем, и даже обмолвился, когда мы придумывали возможных преступников, но внимание не заострил.

— Тебе ничего не угрожало, Жорж. — Оправдался Антош в который раз. — Мы же всегда были рядом, распутывали лабиринт ловушек этого извращенца.

— А молнию вы тоже успели бы перехватить? Он несколько раз чуть не испепелил меня разрядом. Оставили бы ребенка без отца. — Я кивнул в сторону кроватки, на которой спал наш малыш. — Во второй раз.

— Он мог сбежать, если бы понял, что им открыто заинтересовались. Это облако очень сильный и хитрый иномирец. Мы с Археорисом считаем, что если бы не остановили его вовремя ему на ум пришла идея создать свой город миров для негодяев, подобных ему. Представляешь, чем это грозило бы?

— Чем? — Я не смог представить всей опасности такого предприятия.

— Эта зараза поползла бы по мирам, разъедая их, как раковая опухоль. Способность ходить по мирам, должна идти в нагрузку с ответственностью за это умение. У иномирцев, подобных облаку, с ответственностью дела обстоят очень плохо. Ее им заменяет страх перед наказанием.