— Вий, ты хочешь оставить на память о себе оглохшую на одно ухо Эрлу? — Спросила она со смехом, засунув палец себе в ухо.

— Вообще-то нет, но оставить на память о себе чего-нибудь хотелось.

— Надо было фотографию сделать, «Вий до» и «Вий после». — Пошутил Глеб. — Собирать себе портфолио для следующих испытаний.

— Не, я с этим навсегда завязала. Больше никогда. Знали бы вы, какой позор я пережила, когда увидела Жоржа с компанией у вас. Бррр.

— Думаешь, твой Алекс навсегда завязал с этим? — Спросил я.

— Хочу в это верить. Мы через столько всего прошли.

— Это ты прошла, Эрла, ты жертвовала собой, нами, а он…

— Это уже не ваше дело, ребята. До новых встреч и не поминайте лихом.

Я не заметил, как оказался на автобусной остановке. Кажется, никто, кроме малыша, уставившегося на меня, не заметил моего появления. Все смотрели в сторону, откуда должен был появиться автобус. Я сразу понял по запаху, что это мой мир. На душе стало ностальгически приятно.

Покинув остановку, я направился к дому. Все знакомо было мне до мельчайших деталей. Даже люди, проходившие мимо меня, были знакомыми. А меня никто не узнавал. Ощущение было такое, будто я не был здесь много лет. Я свернул к дому возле кондитерского магазина, учуял ароматный запах выпечки и не удержался, чтобы не войти. В рюкзаке, который я брал с собой типа на вахту, лежало немного денег.

Я вошел в магазин. Та самая продавщица, что смотрела на меня с жалостью и брезгливостью, увидев меня, растянулась в улыбке. Это была первая искренняя улыбка, подаренная мне в этом мире за всю мою жизнь. Я почувствовал, что понравился ей и улыбнулся в ответ.

— Что желаете? — Спросила она.

— Два тех пирожных. — Указал я на наши с матерью любимые пирожные.

Она потянулась за ними и вдруг замерла, разглядывая меня, словно хотела что-то вспомнить.

— А у вас брат есть? — Спросила она неожиданно.

— Нет. Просто недавно я иначе выглядел. — Ответил я ей и скривил лицо, чтобы походить на себя прежнего.

Она всё поняла и сильно разволновалась. У нее тряслись руки, когда она отсчитывала мне сдачу. Я ловил ее удивленный взгляд, пробегающий по моему лицу.

— Приятного а…, — она поперхнулась, — аппетита.

— Спасибо. Приятного вечера. — Я ушел, оставив ее в полном смятении.

Как это было здорово производить на людей такое впечатление. У родного подъезда к счастью никого не было. Я набрал номер квартиры.

— Витька? — Спросила мать.

— Я, мам.

— Ой, слава богу.

Домофон пронзительно запищал. Я вошел в подъезд и направился на свой этаж пешком, чтобы немного подготовиться морально. Сердце зачастило. Как меня примет мать? Как мне убедить ее в том, что я, это я, если она начнет сомневаться.

Мать стояла в проеме открытой двери и ждала меня.

— А ты чего пешком? — Спросила она, увидев мой затылок.

Я повернулся к ней лицом. По матери будто прошлась взрывная волна. Она отпрянула назад, чуть не спрятавшись за закрытой дверью. Но какое-то материнское чутье, признавшее во мне родного сына, заставило ее остановиться. В ее глазах отразилось удивление, страх и радость.

— Мама, это я, Витька твой.

Она кинулась мне на грудь.

— Как это так? Ты где был? На операции? — Сквозь слезы спросила она.

Соседи, возбужденные шумом не лестничной площадке, зашумели дверными замками.

— Пойдем в дом, расскажу.

Я прожил у матери ровно неделю. Она свято верила, что мне сделали пластическую операцию, на которую я скопил каким-то неведомым способом. Зачем ей было рассказывать про миры, к такому она была готова меньше всего. А через неделю на улице меня окликнул знакомый голос.

— Вий, не устал еще дома сидеть? — Я обернулся и увидел Бориса и Глеба.

Чуть поодаль стояла улыбающаяся Эрла и Алекс.

«Дарик»

Я ребенок, способный переходить из мира в мир от рождения. Мой отец, Жорж Великолепный, как он просит себя называть, сказал, что когда я стану взрослым, он придумает мне взрослое имя, но пока не знает точно какое, либо Даромир либо Дарислав. Мама сказала, что будет звать меня Дарилом или Дариусом. Второй вариант она выбрала из-за моих усов, похожих на ее. Один из них у меня полностью белый, тогда, как остальные под цвет моей шерстки. А Антош, моя дядя, сказал, что будет звать меня Дариш, как его племянника от троюродной сестры. Он, дескать, умен, воспитан и стоит им гордиться. Дед, по отцовой лини, сказал, что будет звать меня Дармоедом, если я не расскажу ему, куда моя мама спрятала его презент, в виде бутылки.

Ляля лежала на диване, а моя маман сидела рядом с ней на табуретке. Обе, не сдерживая слюни, получали удовольствие. Моя родительница вычесывала расческой подпушек из шерсти, а кошка млела от этого, тарахтя, как старый холодильник. Дарик играл на компьютере, забыв обо всем на свете. Даже когда дед позвал его завтракать, он совершенно машинально ответил «угу» и продолжил играть, как ни в чем не бывало. В славном мире Транзабара компьютеры не водились. Тамошний народ не привык пользоваться чужой фантазией, небогатой и заключенной в рамках экрана монитора. А сыну компьютерные игры пришлись по вкусу. Он отличался хорошей реакцией и тактической смекалкой, выбирая игры, в которых можно было реализовать и то, и другое.

Родительская Мурка, каждый раз тяжело переживающая визит Ляли, пугливо жалась к дверному проему и не спускала глаз с большой кошки. Супруга, лениво приоткрыв глаз, улыбнулась ей. Мурку как ветром сдуло. Мать достала пылесос и собрала со спины снохи некрасиво налипший поверх остистой шерсти подпушек.

— Извини, Ляль, нескромный вопрос, я могу твою шерсть деду на носки взять? — Стесняясь, спросила мать, примяв рукой изрядную охапку вычесанного кошачьего подпушка.

— Ой, фу, может, её лучше выбросить? — Ляля брезгливо посмотрела на упругий серый комок.

Как и все кошки, она не терпела продукты своей жизнедеятельности.

— Да ты что, это же такая ценность. — Мать убрала охапку в сторону. — Короче, ты не против?

— Ну, ладно, забирайте, но при мне лучше не ходите в носках из нее. — Попросила Ляля.

— Не пойму, что тут такого? Такая качественная шерсть, здоровая, чистая. Мне в детстве пришлось овец чесать, так там репьи, жиропот, дохлые насекомые, а у тебя, отборная. — Она сунула в нее нос и втянула воздух. — Душистая.

— Мам. — Предупредил я родительницу, чтобы ее не понесло дальше.

Ляля, перестав получать удовольствие от процесса после сравнения ее с овцой, села, облокотившись о спинку дивана.

— Мама, у нас в Транзабаре печатают отличные книги про то, как разным людям можно спокойно уживаться в одном городе. Наверное, я вам подарю одну такую. — Издалека намекнула Ляля на нетактичность моей матери.

— Ну, не то что бы я мечтала о таком подарке, но дареному коню, как говорится… — Маман надела очки и попыталась ссучить из шерсти нитку, рассматривая ее на просвет. — То, что надо, высший класс.

Ляля прикрыла глаза, чтобы не выдать свое мнение на этот счет. Ситуацию спас дед, жарящий на кухне яичницу на сале. Оттуда уже тянулся по комнате сизый ароматный дым.

— Дармидонт, иди завтракать, пока я сам не съел! — Громко, настойчивым тоном, позвал он внука.

— Угу. — Ответил Дарик, не переставая клацать кнопками.

Дед любил упражняться в придумывании внуку различных имен с корнем «дар». Его фантазия зависела от того, какие чувства тот у него вызывал в настоящий момент. От Солнцедара в трогательные минуты обожания, до Скипидара или Дурика, когда внук выводил его из себя. Простор отцовской фантазии давали мы сами, до сих пор не определившись с именем сына. Имя Дарик мы все еще считали временным, давая повод деду изгаляться в придумывании разных имен, похожих на обидные клички.

— Я тебе дам, угу. Выключай свои игрушки и марш завтракать. — Пригрозил дед, решительно появившись в комнате. — А вы что смотрите, родители? Воспитывайте давайте.