Такого зрителя я бы не пожелал никому, даже Киркорову. Меня заклинило на этом исполнителе. Я даже не заметил, как мои уста произнесли:

— А я и не знааал, что любовь может быть жестокоооой, а сердце таким одиноким…

Не поверите, но и это не заставило зрителей придти в восторг. Неодобрительный возглас раздался из всех глоток одновременно, как по команде, что еще больше убедило меня в режиссерском замысле испытания. Только я не знал, какие концовки были задуманы в этом спектакле. Возможно, смерть героев тоже была предусмотрена. Зрители, похожие на адские копии людей, принуждали меня и моих друзей серьезно отнестись к выполнению задания.

— Что им надо? — Глеб начинал впадать в истерику. — Что? Чехова? Вий, ты знаешь что-нибудь из классиков? Во, ты наверное Гоголя знаешь, расскажи им что-нибудь про Вия.

— Не знаю я ничего из классиков, и про Вия не знаю.

— Ну как же не знаешь? Там этот, семинарист или кто там он был, панночку отпевал в церкви. Смотри, как ситуация похожа. Мы в кругу находимся, а они лезут к нам, как черти. Потом придет настоящий Вий и скажет, поднимите мне веки. Помнишь? — Вдруг лицо Глеба исказил ужас страшного озарения.

— Что? — Спросил я у него.

— Ты и есть тот Вий. Эрла — мертвая панночка. Вы нас заманили сюда. — Его глаза сделались в два раза больше обычного. — Поэтому ты такой страшный.

— Иди в жопу, Глеб. — Зло ответил я ему. — Она у тебя безразмерная.

Вместо того, чтобы оскорбиться, он успокоился. Видимо, понял, что ошибся.

— Я больше по кино. Что там из классики? — Я настойчиво потер неровности черепка, чтобы стимулировать мысль. — Меня все время спрашивают, знаю ли я Тайлера Дердена! Три минуты, вот он момент истины, не хочешь сказать пару слов?

Это были первые фразы из фильма «Бойцовский клуб», которые каленым железом отпечатались у меня в мозгу. Но на зрителей они не произвели того впечатления, которого я ждал. Ни моя экспрессия, ни чувства, с которыми они были у меня связаны, на них не подействовали. Протяжное могильное «ууууу» становилось все ближе.

— Чего вам надо! — Чуть ли ни фальцетом выкрикнул в сторону зрителей Глеб. — Быть или не быть! Вот в чем вопрос! — Прокричал он известные строки из нетленного Шекспира. — Что благородней духом, покоряться пращам и стрелам яростной судьбы, иль ополчась на море смут, сразить их противоборством? Умереть, уснуть.

Глеб картинно пал на колени, приложив в скорбном жесте кулак ко лбу. Я не смог остаться равнодушным к такой сильно сыгранной цитате классика и несколько раз благодарно ударил в ладоши. Зал замер, прекратив свое недовольное мычание. Даже Борис вышел из анабиоза и вяло хлопнул в ладоши.

— Это работает! — Довольный Глеб вскочил на ноги и стал суетиться, вспоминая еще что-нибудь в этом духе. — Ничего не могу вспомнить, ничего. Вий, давай же, вспоминай!

— Это вообще не моя тема. Я не знаю ничего такого. — Теперь мне пришлось горько сожалеть о том, что я зря протирал штаны на уроках литературы. — У Лукоморья дуб зеленый! — Выкрикнул я громко, и как мне показалось, с правильной интонацией.

Зал мое выступление не впечатлило. Прожектора выхватили лица в десятке метров от нас. Это были не люди, а какие-то мерзкие копии, от взгляда которых начинали шевелиться волосы на затылке. Они подозрительно синхронно двигались, чем вызывали дополнительный гипнотический эффект, вводящий в ступор.

— Бориска, блин! — Глеб засадил ему пинка под зад, желая привлечь «застывшего» друга к испытанию.

Плохо отремонтированные очки слетели с носа Бориса. Он как будто не заметил этого. Медленно-медленно повращал головой по сторонам и снова застыл.

— Вий, кажется, мы его потеряли. Надо отступать вглубь сцены. — Решил Глеб.

— Либо вместе отступаем, либо вместе остаемся. — Ответил я ему.

— А толку-то? Ты все равно ничерта не знаешь! — Вспылил Глеб. — Оставайся, а я отступлю.

— Трус! — Крикнул я ему.

— А ты… ты бестолочь! — Глеб уже был близок к состоянию аффекта и не выбирал выражения.

Меня захлестнула злость. Захотелось припечатать ему в розовую щеку, чтобы он слетел с копыт. Я рывком приблизился к Глебу и замахнулся. Тот в испуге сжался и прикрылся руками. Удивительно, но наша ситуация каким-то образом была хорошо воспринята публикой. «Уууууу» затихло, зрители замерли в ожидании продолжения действия.

— Они хотят, чтобы мы дрались между собой. — Догадался Глеб. — Это же нечестно. У нас Борисом нет шансов пройти это испытание.

— Спасибо, но это вряд ли так. Кому интересен заранее известный победитель. Давай изобразим драку. Может быть им нужна постановка, а не драка.

— Давай. — С радостью согласился Глеб. — Только ты это, дозируй удары и не бей по лицу.

— Хорошо.

Я начал мутызгать Глеба, нанося слабые удары в его податливую плоть. Тот вяло отмахивался. Нас раскусили. Публике не понравилось такое постановочное шоу. Она жаждала чего-то более правдоподобного.

— Прям, как в жизни, не угодишь этим зрителям. — Глеб сплюнул на пол. — Чего вам надо, уроды? — Выкрикнул он.

И зря. Недовольные возгласы усилились, а первая линия зрителей сделала рывок вперед и оказалась рядом с Борисом. Так как наш друг никак на это не отреагировал, мне пришлось взять его под мышки и оттащить подальше от них.

— Давай, приходи уже в себя, мы с Глебом не справляемся. — Попросил я его, чуть ли не плача.

Борис бросил на меня бесцветный взгляд, за которым не было никакой работы мысли. Встряхнулся и поднял руки вверх. Щелкнул пальцами и отбил ногами какой-то короткий ритм.

— Это что такое такое? Кармен? — Презрительно произнес Глеб.

Борис, неожиданно для нас, принялся исполнять какой-то испанский танец, больше похожий на его женскую партию. Ему только не хватало черной юбки с розами и большой яркой розы в волосах. Он щелкал пальцами и довольно ритмично притаптывал. Зрители замерли и замолкли. Сами не заметив как, мы с Глебом стали хлопать в ладоши, поддерживая ритм танцующего друга.

Так продолжалось несколько минут, пока Борис не выдохся топать, а пальцы не устали щелкать. Он устало оперся руками о колени.

— Они хотят, чтобы мы их развлекали танцами. — Уверенно произнес он.

— Как ты догадался? — Удивился я.

— Каждый раз, когда вы начинали эмоционально двигаться, они замирали.

— Эмоционально? — Переспросил Глеб. — То есть они хотят видеть наши эмоции, переданные танцем?

— Наверно. Мне так показалось. — Борис тяжело разогнулся.

— А ты чего бабский танец-то танцевал? — Усмехнулся Глеб.

— У меня мать танцор в театре. Миллион раз видел, как дома репетировала. Других танцев я не знаю.

— Это хорошо, а то я подумал. — Глеб заржал.

— А ты сам-то какой мужской танец умеешь танцевать? Яблочко сможешь? — Я был уверен, что танец и Глеб это две противоположные вещи.

— Я могу только танец живота. — Огрызнулся он и действительно покрутил телом так, что его жирок на пузе закрутился по часовой стрелке.

Публика одобрила его движение.

— Ого! — Глеб покрутил животом в обратную сторону и получил еще порцию одобрения. — Давай, Вий, покажи, на что способен ты.

Честно признаться, с танцами у меня никогда не складывалось. Не было чувства ритма, да и тело было слишком каменным для танцевальной грации. Все что я умел, это скакать по очереди то на одной, то на другой ноге, размахивая при этом руками как попало. Уместнее всего для этого танца подходило выражение: «не подходи, зашибу».

— Ладно, только, чур, не смеяться. — Попросил я их.

— Не забывай улыбаться. Помни, улыбка без зубов красит человека вдвойне. — Поддел он меня.

Я встал в стойку, замер на мгновение, а потом пустился в пляс. Без музыки мои движения выглядели еще ужаснее. Я не танцевал, а мял глину с соломой, и грации во мне было столько же, сколько в кирпиче из самана. Я увидел глаза моих друзей, взирающих на меня, как не бесноватого, а потом и недовольный гул зрителей. У меня не получилось. Я остановился.