Я смотрю на Эзру.

— Почему бы тебе самому не попросить у Мерси дневник? Назови это пожертвованием историческому обществу.

Он смеется.

— Ты до сих пор не поняла? Берди, семьи Первой Пятёрки меня ненавидят. А мой проект ненавидят ещё сильнее. Они считают, что мне вообще не следует задавать вопросы и лучше оставить всё как есть. Но история принадлежит всем. Они не вправе прятать от остальных те страницы истории острова Берр, которые им не хочется показывать. Это несправедливо. И это неправда .

— Возможно, они просто не доверяют твоим намерениям, — как можно мягче предполагаю я. — Знаешь, как люди могут реагировать на человеческие останки. А это их живые потомки. У них в любом случае было бы свое мнение. И весьма категоричное. Мы должны уважать это и идти им навстречу, как только можем, верно?

Эзра снова стонет.

— Да, знаю. Слушай, я сжег все мосты с этими людьми много лет назад, почти сразу, как занял пост директора. Им не нравится ни одна версия истории, которую они не могут контролировать. Для них я — совершенно непредсказуемый элемент. Но ты? Коллега-исследователь, понимающая важность того, чтобы рассказать все истории, даже самые сложные?

— Ценю твой энтузиазм, Эзра. И даже понимаю твою логику. Но подобные вещи не особо внушают доверие. — Указываю на светящийся экран компьютера.

Он виновато кивает.

— Знаю, Берди. Я здорово забежал вперёд. Не спорю. Но я также знаю, что прав. — Его взгляд становится жёстче, и он подаётся ко мне. — Разве с тобой никогда не бывало такого, что ты чувствовала что-то всем своим существом и просто знала: это правда?

Я ничего не отвечаю, и он продолжает гнуть свою линию.

— Эти женщины просто ждут нас в тех лесах. Четыреста лет назад их заставили замолчать. Сожгли заживо. Они были учительницами, Берди. Фермершами. Акушерками. Помогали своим соседям. И эти же самые соседи ополчились против них. Они заслуживают права голоса. Заслуживают быть услышанными. Поможешь мне найти их? Поможешь вернуть им голоса?

Черт, неудивительно, что Фиби так нравится этот парень. Может, он и административная катастрофа, но страсти ему не занимать. Я немного расслабляюсь, оглядывая этот сверкающий архив. Трудно балансировать между двумя сторонами. Хоу прав. История принадлежит всем — и те части, что нам нравятся, и те, что хотелось бы скрыть. Но обсуждать историю как упорядоченный набор фактов — опасно. Слишком многое в истории — лишь наша интерпретация. Как сказала вчера Горти: важно, кто именно рассказывает эти истории.

Слишком долго влиятельные мужчины преподносили своё видение прошлого как единственную истину, с лёгкостью вычёркивая все голоса, не вписывающиеся в их версию событий. Какие истины были похоронены вместе с Би-Гуд Прескотт? Что может открыть миру её находка? В конце концов, я всё больше убеждаюсь, что, скрывая истории этих женщин ради семей, мы вовсе не защищаем их. Мы лишь защищаем систему, которая отправила их в могилу.

— А что, если я не смогу найти дневник? — осторожничаю я. — Что, если Мерси не отдаст его мне?

Хоу пожимает плечами, явно обрадованный уже тем, что я обдумываю эту идею.

— Что ж, тогда на следующей неделе комиссия прикроет лавочку, и мы с тобой проведем остаток лета, оцифровывая промокшие коробки в подвале. Просто... пожалуйста... — Он тянется ко мне, на лице читается почти болезненная надежда. — Попробуй, Берди. Сделаешь это для меня? Спросишь у Мерси? Если скажет «нет», на этом всё закончится. Но должен попытаться кто-то, кроме меня. Пожалуйста.

Я киваю со вздохом.

— Хорошо. Я попробую.

Эзра победно вскидывает кулаки в воздух.

— Да!..

— Я попрошу Мерси Бартлетт показать дневник один раз, — перебиваю его. — Но не собираюсь донимать этих людей ради тебя, Эзра. Ты сжег мосты ради своих исследований. Не жди, что и я сожгу свои.

Он кивает, отступая.

— Ясно. Договорились. Конечно, я буду уважать твои границы.

Мы стоим друг напротив друга в неловком молчании. Хоу слегка покачивается на мысках, переполненный предвкушением.

— Что? — наконец произношу.

Он пожимает плечами, поглядывая в сторону стеклянных дверей.

— Ну, я к тому...

— Хочешь, чтобы я пошла и спросила ее прямо сейчас?

— Эй, нет лучшего времени, чем сейчас, да? — Всё его мальчишеское обаяние возвращается. — Часики-то тикают. У нас осталась где-то неделя. Может, не стоит спрашивать в лоб, понимаешь? Сначала надо бы немного подготовить почву. Подмазать шестеренки... прощупать почву.

— Ага, это супер-полезно, — невозмутимо отзываюсь я. — Еще советы будут, непредсказуемый элемент?

Он посмеивается.

— Просто позвони, как получишь его, ладно? — Перегнувшись через стол, он берет визитку из стопки у спящего монитора компьютера, и протягивает мне. — Мой мобильный указан на обороте.

Беру визитку и прячу в передний карман джинсов.

— Мне понадобятся наличные.

— Хм. — Он постукивает пальцем по подбородку. — Сомневаюсь, что она возьмет взятку. И ни за что не продаст эту штуку. Лучше рассчитывать на то, что просто даст взглянуть.

— И снова твои бесценные советы, — дразню я. — Мерси ведь держит антикварный магазин, верно? Знаешь, чем подмазывают шестеренки владельцев антикварных лавок?

С тяжелым вздохом он тянется к заднему карману.

— Медная дверная ручка из этого места стоит баксов триста.

Улыбаюсь, протягивая руку.

— Что ж, тогда лучше давай всё, что есть.

Бормоча себе под нос, Эзра выгребает всё из бумажника.

— Лучше бы этому сработать.

Засовываю деньги в карман вместе с визиткой.

— Ничего не обещаю. Что-нибудь еще?

— Не-а. Теперь все мои надежды покоятся в твоих впечатляющих руках. Иди и покажи мне, на что способна, мисс Роудс.

Развернувшись, я направляюсь к стеклянным дверям. Холод из подвала так до конца и не отпустил. Снова пробегает мурашками по рукам, когда прохожу сквозь остатки осыпающегося церковного дверного проема. Хоу прав. В этом здании погибли пять женщин. Жуткие, ужасные смерти. Спустя четыре сотни лет, считаю, они заслуживают немного справедливости. Заслуживают шанса на то, чтобы их история наконец была услышана.

32.Дайн



Уже второй раз за два дня я позволяю себе раствориться и переместиться в секционный зал морга База. Ненавижу оставлять моего ведьмака, когда столько всего нужно сделать, столько спланировать, но без оболочки от меня не будет никакого толка. Я никогда не считал нужным делиться этим фактом с Людмилой. В ее понимании преследование — занятие исключительно пассивное. Я наблюдаю для нее. Слушаю, выведываю секреты, изучаю модели поведения.

Она не знает, что рейфам иногда нравится более активный вид преследования. Не знает, потому что никогда не спрашивала. В оболочке я волен свободно перемещаться по миру смертных. Могу разговаривать с людьми, и они будут видеть меня — и мне не придется прикасаться к ним, не придется иссушать их.

Еще один плюс, о котором я никогда не упоминал ни одной душе? Заключение моей сущности в оболочку помогает контролировать жажду. Прошел всего день, а потребность снова почувствовать вкус Джаспера готова разорвать меня на части. Мненужна оболочка. И есть только один маг, которому я доверяю эту работу.

Баз склонился над телом крупной женщины, погрузив руки по локти в её вскрытую грудную клетку. Его серебристые волосы собраны в небрежный пучок. Выбившиеся пряди обрамляют лицо. Сегодня на его веках мерцают голубые тени, а брови слегка усыпаны крошечными кристаллами, наполовину скрытыми за защитными очками.

— Привет, старый друг.

На этот раз он подпрыгивает не так высоко. Вынув сердце женщины, балансирует им в руках в перчатках. За защитными очками светятся лиловые радужки.

— Как по-твоему, оно выглядит увеличенным?

Подплываю ближе, осматривая сердце.

— Левый желудочек кажется набухшим.

Баз крутит орган, прищурившись.

— Хм... кардиомегалия на фоне аортального стеноза. — Он плюхает сердце на серебряные весы. — Четыреста граммов. Запиши.