И я намерена выяснить, что именно.

24.Джаспер



Едва захлопывается задняя дверь, как рядом появляется Дайн. Тени вырываются наружу, накидывая на окна пелену, погружающую кухню в неестественную темноту. Он парит перед раковиной, наблюдая, как Горти и Берди уезжают.

— Я ненавижу это.

Обойдя его, я направляюсь к столу и сажусь на освободившийся стул Берди, накладывая завтрак в пустую тарелку.

— Знаю.

Дайн следует за мной.

— Ей следовало бы остаться с нами. Она нам нужна.

Со стоном накалываю сосиску на вилку и перекладываю на тарелку.

— Послушай, сегодня утром от нее не будет никакого толку в планировании свержения Людмилы. Скорее уж, вдали отсюда безопаснее. Дом, битком набитый ведьмаками, строящими заговоры, не место для человека. И потом, она должна жить своей собственной жизнью, помнишь? Пока она остаётся на острове, ей ничего не грозит.

— Так же, как ничего не грозило тебе? — поддевает он.

С грохотом опустив вилку на стол, я бросаю на него взгляд через плечо.

— Ты ведь единственное существо на службе у Людмилы, которое способно пройти сквозь защитные чары моего острова, так?

Он медленно кивает.

— И мы по-прежнему исходим из того, что, если Бёрди способна помешать тебе иссушить мою душу, значит, сможет помешать тебе иссушить и свою, верно?

Рейф подплывает ближе.

— Мы могли бы проверить…

— Даже, блядь, не думай! Ты совсем спятил? Теперь хочешь попробовать иссушить её душу? Что, просто чтобы убедиться, что у тебя ничего не выйдет? А если выйдет, придурок?

— Просто предложил, — хрипит в ответ, пожимая плечами.

То, что рейфы умеют пожимать плечами, до сих пор выбивает из колеи. Это делает его слишком похожим на человека. Я указываю на горы еды, расставленные по столу.

— Поешь. Когда голодный, ты становишься невыносимым.

Он наклоняется так близко, что я чувствую прохладное дыхание у себя на шее.

— Предлагаешь себя, милый ведьмак?

— Тронешь меня, и умрёшь.

Мудак снова пожимает плечами.

— Я уже мертв.

— А ты вообще можешь есть человеческую еду?

— В этом нет смысла, — отвечает он с тоскливым вздохом. — Она меня не насыщает. Я рейф, Джаспер. Я питаюсь душами.

От этих слов я невольно задумываюсь.

— И как часто тебе вообще нужно есть?

Он отодвигает стул рядом со мной и устраивается… ну, насколько это вообще можно назвать сидением. Скорее просто зависает в воздухе.

— С утра ты задаёшь слишком много вопросов.

— Ну, этот чертовски уместный. — Не сводя с него глаз, я разрезаю стопку блинчиков «Банан Фостер». — Если ты собираешься торчать на моем острове и планировать крах Людмилы, я должен знать, ждать ли мне странных исчезновений туристов или новых грабителей в масках по переулкам.

Дайн на мгновение замолкает.

— Зависит от души.

— Объясни.

Костлявые пальцы теребят салфетку под приборы с бабочками, которую Горти постелила под каждую тарелку.

— Душа, вкусом которой хочется наслаждаться, может насытить меня на несколько недель. Но раньше я сам выбирал, чьи души поглотить. Пока я был связан, мне приходилось довольствоваться только теми душами, которые отдавала мне Людмила. По сравнению с ними это всё равно что обгладывать голую кость.

— До меня. — Сам не знаю, зачем это говорю. Я чувствую направленный на себя взгляд из глубины темного капюшона.

— До тебя.

Я накалываю на вилку блинчик.

— Значит так. На этом острове никакой охоты, ясно? Люди с острова Берр для тебя под запретом.

— У тебя довольно странная мораль.

— Что?

— Тебя совершенно не волнуют жизни смертных за пределами острова. Заботит только судьба местных. Почему?

Слова камнем падают глубоко в грудь, взбалтывая эмоциональный осадок, который лучше не трогать. Я проглатываю и отрезаю новую порцию.

— Я не могу спасти весь мир, Дайн. Остров Берр — моя единственная забота. А если ты оставишь моих смертных в покое, значит, в покое оставят меня. Всё предельно просто... — Вздрагиваю, когда он протягивает костлявую руку и кладет мне на плечо.

— Ты и впрямь самый одинокий ведьмак, которого я когда-либо встречал.

Защищаясь, я стряхиваю его руку.

— Как я могу быть одиноким, если ты не оставляешь меня в покое?

Игнорируя выпад, он оглядывает море цветов, покрывающих каждую поверхность кухни, не занятую горой еды, приготовленной Горти на завтрак.

— Как продвигается подготовка к твоим похоронам?

Со стоном я запихиваю в рот ещё блинчиков.

— Тебе пора завязывать с цветами.

Он оглядывает бесчисленные букеты. Потянувшись к ближайшему, проводит костлявым пальцем по лепесткам.

— А что не так? Они неподходящие?

Закатив глаза, я накалываю на вилку сосиску.

— Когда ты всё-таки меня убьешь, будь добр, отправь моему ковену что-нибудь получше, чем сраные нарциссы.

Рейф заметно оживляется.

— А чего бы ты хотел? Что, по-твоему, подойдет для траура?

Отодвигаю от себя тарелку.

— Я бы хотел продолжать жить. Но знаю, что такого обещания ты не дашь. Поэтому просто продолжу помогать получать желаемое, зная, что в конце концов ты, скорее всего, всё равно меня прикончишь.

Его голос смягчается, пока он наклоняется ближе.

— Я не хочу причинять тебе боль...

Оттолкнувшись от стола, я встаю.

— Да, я знаю. Но так уж заведено, верно? В конце концов мы всегда причиняем боль тем, кого любим.

Тяжесть его взгляда пригвождает к полу. Хотел бы я увидеть лицо, спрятанное в глубине капюшона. Прежде чем он успевает ответить, снаружи раздается хруст шин по гравию.

Блядь, время вышло.

Я отмахиваюсь от него.

— Ладно, исчезни. Нельзя, чтобы за кухонным столом сидел рейф, когда сюда зайдет мой ковен.

Он напрягается, явно не решаясь уйти. Выглядит это до смешного нелепо: весь такой мрачный рейф, в капюшоне, окутанный клубящимися тенями, сидит за моим столом, заваленным таким количеством цветов, что хватило бы на целую цветочную лавку, и еды для завтрака столько, что впору открывать собственное кафе.

— Они должны узнать, что я здесь, — рассуждает он. — Весь наш план зависит от того, согласятся ли они работать со мной.

— Согласятся. Но о том, что твою душу чуть не высосал рейф, нельзя просто взять и объявить ковену ещё до того, как всем успеют налить кофе. Поверь мне.

Хлопают дверцы машин. По гравию шуршат новые колёса. Голоса. Смех.

Сердце начинает колотиться. Я подхожу к Дайну и тяну его со стула.

— Давай. Исчезни.

Он обхватывает костлявой рукой моё запястье.

— Милый ведьмак…

— И хватит уже с этим дерьмом про «милого ведьмака». Вкупе со всеми этими цветами ковен точно решит о нас невесть что.

Он заметно оживляется.

— Тогда только наедине? Когда я буду лежать с тобой в постели и гладить тебя по волосам?

Со стоном я снова толкаю его.

— Мы же договорились больше об этом не говорить.

— Точно. Только наедине.

— Нет. Никогда.

— Если только мы не одни...

— Я убью тебя по-настоящему, — шиплю я.

Посмеиваясь, он исчезает.

Я по инерции подаюсь вперёд, выставив руки, и спотыкаюсь буквально на ровном месте как раз в тот момент, когда в дверь громко стучат.

Мой ковен здесь.

25.Берди



Я машу Горти на прощание с заднего входа в магазин и смотрю, как она уезжает на своём маленьком хэтчбеке. Всю дорогу до города она без умолку болтала о погоде и пересказывала островные сплетни. И не меньше трёх раз напомнила, что сегодня ужин начинается ровно в шесть. Ещё она всё допытывалась, какие блюда я люблю больше всего. Когда речь зашла о пасте, кажется, я назвала арраббьяту.

Теперь мне уже не вырваться из её цепких объятий. Она как кракен доброты, мифическое чудовище, сотканное из материнской заботы. Сегодня вечером я приду и съем свою острую пасту. А потом придётся придумать, как бы ловко отвертеться от всех последующих ужинов.