После рассказа началось фотографирование.

– Группу, группу давайте, – засуетился корреспондент, отступая с «лейкой». – Героя в середину, остальных вокруг. Тесней становитесь, товарищи, тесней.

Мои потянулись было в кадр, да на полпути застопорились. Журавлёв замялся, Лев и вовсе попятился, протирая очки.

– Командир, – вполголоса сказал Журавлёв. – Так нас же при том деле не было. Ни меня, ни Льва. Какие мы тебе «группа Манштейна»?

– В кадр, в кадр, – замахал на них корреспондент, не вникая. – Все были, все герои. Читателю не объяснишь, кто где стоял. Группа капитана Сидорина – значит, вся группа.

Лев глянул на меня с сомнением: дескать, врать‑то нехорошо. Я махнул рукой – подходите.

– Становись, чего там. Группа – она и есть группа. Кто Манштейна валил, кто меня после прикрывал – один чёрт, свои. Лев, не родной, что ли? Иди сюда.

Лев крякнул, очки нацепил и полез в кадр. За ним – Журавлёв, ухмыляясь. А дальше пошла возня, какая всегда идёт, когда десяток мужиков пытаются красиво встать в кучу. Гнатюк (у этого сомнений о причастности не возникло, полез в кадр смело) с Гурьевым сцепились за место по правую руку от меня – оба здоровенные, оба норовили попасть поближе к Герою, пихались плечами, как пацаны.

– Двигай, лось, заслонил весь свет.

– Сам двигай, тебя в аккурат поперёк всей карточки.

Хасанов втиснулся с краю и руку с забинтованным пальцем держал за спиной – не хотел увечье на карточку. Колька лез в самую середину и сиял так, будто это его сейчас на всю армию пропечатают. А Федька, протиснулся откуда‑то сбоку, пристроился с самого краешка, вытянулся в струнку и замер.

– Спокойно, товарищи, спокойно, – бубнил корреспондент из‑под «лейки». – Не дышим. Снимаю.

Что‑то щёлкнуло. Готово.

Карточка – штука долгая. Нас, может, уже и не станет, а она останется: все живые, тесной кучей, лыбимся в объектив. Как тогда, на Севастопольской карточке.

Боровой остался доволен.

– Вот это дело, – приговаривал он, потирая руки. – Это я понимаю. Через неделю, капитан, прочтёшь себя в газете. Вся армия прочтёт.

– Спасибо на добром слове, товарищ старший политрук.

Своих я попозже отозвал в сторонку – тех, кого газетчик записал в «группу Манштейна» задним числом. Сказал коротко, без нравоучений:

– Вы, мужики, на карточку не серчайте. Вы знаете, как было, и я знаю. А газета пусть пишет, как ей надо. Кому‑то там, в окопе, эта брехня сил придаст. Значит, пускай.

– Да мы чего, – пожал плечами Журавлёв. – Мы понимаем. Просто чудно – в герои попал, а сам и не воевал в тот раз.

– Ничего, – сказал Лев рассудительно. – В следующий раз навоюем, чтоб карточка не врала.

Посмеялись.

Глубоким вечером мы заступили на наблюдательный пост. Я. Аман и Хасанов. Сидели за камнями над тропой, что вилась внизу, в распадке, и держали каждый свой сектор. Я – середину, Хасанов – правое крыло, Аман – левое, к скалам. Час сидели, другой. Холодно, скучно, пусто. Самая обычная служба – та, про которую в газетах не пишут, а из которой война на девять десятых и состоит.

– Командир, – тихо позвал Аман. – Глянь в мой сектор. Левее сухого дерева, под скалой. Там кто‑то есть.

Я перебрался к нему, всмотрелся. Сперва не увидел ничего – камень, тень, кусты. А потом тень шевельнулась. И ещё раз. Двое. Шли понизу, вдоль скалы, медленно, грамотно – от укрытия к укрытию, низко пригнувшись, в серых маскировочных накидках, почти неотличимых от камня. Не лезли напролом, не маячили. Знали своё дело. Я бы их, возможно, и не заметил, но теперь уже не важно.

– Молодец, – шепнул я казаху. – Глаз – алмаз. Равиль, ко мне.

Хасанов подполз, глянул, куда я показываю. Прищурился.

– Двое, – сказал он негромко. – Крадутся. Лёжку себе ищут, не иначе. Откуда‑то отсюда нас потом щупать собрались.

– Похоже на то, – согласился я.

Долго думать тут было не над чем. Двое – не двадцать. Идут к нам в гости, сами, тихо, и пока не знают, что их уже видят. Пропустить нельзя – устроятся, и завтра кого‑нибудь из наших не досчитаемся. А брать живьём двоих опытных егерей втроём, на их же территории – лишний риск без нужды.

Я расставил людей. Хасанова с его глазом и стволом – чуть выше, на фланг. Амана при себе. Сам взял середину, нацелил оптику. Подпустили их в распадок поближе, где деваться им было некуда – голый камень, склон, тропа в ладонь.

Дальше всё заняло несколько секунд. Хасанов снял переднего, я – заднего. Аману досталось проконтролировать трупы. Чисто, накоротке, без возни. Два егеря осели в камнях и больше не шевелились. Эхо коротко простучало по склону и стихло.

– Аман, прикрываешь, – сказал я. – Равиль, со мной. Глянем, кто к нам в гости шёл.

Спустились, осмотрели. Молодые ещё, крепкие, ухоженные – все они такие в первый год службы, а потом война накладывает отпечаток. Снаряжение доброе. У одного – карабин, у другого, заднего, оптическая винтовка с длинным прицелом. Стрелок, выходит. По карманам – всякая мелочь: галеты, плитка шоколада, патроны, фотокарточка какой‑то девицы. А у стрелка во внутреннем кармане кителя нашёлся блокнот в коленкоровой обложке, исписанный мелким готическим почерком.

– Бумаги бери все, – сказал я. – В разведотделе разберут.

Собрали оружие, патроны, гранаты, жратву, документы, блокнот – и ушли наверх, радуясь тому, что отделались даже не легким испугом, а четырьмя патронами на троих.

Блокнот я, как полагается, отнес Дзагоеву. Тот повертел, полистал, хмыкнул и вызвал штабного переводчика. Переводчик пробежал глазами пару страниц, поморщился и махнул рукой:

– Личное. Дневник. Про любовь да про погоду. Военного – ничего. Забирай, капитан, на самокрутки сгодится.

На самокрутки пустили не сразу – вечером, у очага, блокнот пошёл по рукам как трофей‑потеха, и читать вслух усадили Льва, который знал немецкий. Мужики расселись вокруг, придвинулись к огню. Лев надел очки, раскрыл блокнот и повёл – переводя с листа, неторопливо.

– «…Третий день идёт снег. Здесь, в горах, он совсем не такой, как у нас в Тюрингии. Холодный и злой…».

– Это да, – вставил Гнатюк. – Это он верно подметил. Злой тут снег.

– «…Я так скучаю по моей Гретхен. По вечерам, когда стихает стрельба, я достаю её карточку и подолгу смотрю…».

– Ха! – хохотнул Гурьев. – Знал бы ты, фриц, как твоя Гретхен там без тебя скучает. С Карлом каким‑нибудь. Они, бабы, ждать не любят.

Засмеялись.

– Цыц, дайте послушать, – шикнул кто‑то.

– «…Кормят сносно. Вчера давали шоколад и эрзац‑кофе. Но я мечтаю о настоящем мамином штоллене…»

– Зажрались, – заметил Колька, жуя кубик трофейной плитки. – Ниче, мы доедим.

– «…Вчера Дитрих, между двумя мелодиями на губной гармошке, рассказал мне, что нам повезло: мы служим в одном полку с самим Грубером. Это легендарный стрелок, настоящий профессионал, о нём говорят по всему фронту. Говорят, он бьёт без промаха с такого расстояния, на каком обычный человек и цели‑то не разглядит…»

На секунду у огня стало тише. Журавлёв, до того лежавший молча, чуть приподнялся. Хасанов, сидевший с краю, перестал жевать.

– Видали мы этих профессионалов, – фыркнул Калюжный. – У каждого фрица в полку свой снайпер легендарный. А как до дела – бежит, портки теряет.

– Это да, – поддакнули вразнобой.

Лев перелистнул и повёл дальше:

– «…Завтра нас перебрасывают выше. Говорят, там совсем холодно. Надо не забыть надеть обе пары носков…»

– Дельный совет, – крякнул Гнатюк. – Хоть тут фриц голову включил.

– «…Если я не вернусь, пусть кто‑нибудь передаст матери, что я думал о ней до последнего. И о Гретхен. Даже если она с Карлом…»

– Во! – обрадовался Гурьев. – И этот про Карла думает! Чуял, значит, кошка драная.

Грохнули так, что у очага аж пламя качнулось, а в саклю вбежал Федька:

– Обед готов, мужики! Котелки в зубы и погнали!