Щёлкнуло.

– Готово. Хороший кадр.

– Когда карточку увидим? – спросил Колька.

– Не скоро, – сказал Зорин. – Проявить, отпечатать – тут с этим тяжело, сами понимаете. Пришлю, когда выйдет. Адрес полевой почты оставьте.

Я оставил. Хороший кадр. Живой.

Военкоры после этого куда‑то ушли, а мы принялись устраивать новогодний стол. С учетом хренового снабжения он получился почти роскошным, и во многом это заслуга Реваза. Мы всем взводом поскребли по сусекам, я придавил жабу и выставил последнюю свою банку трофейных персиков, у кого‑то в загашнике нашлась тушенка, у других – лук, сухари, немного чаю и сахара.

Реваз размочил сухари, растёр с тушёнкой и луком, получилось вроде паштета. Собрав крупы, мы сварили ее, чуть сдобрив жалкими остатками сала. Реваз откуда‑то достал горсть сушеных фруктов – сказал, с самого дома берег.

– Из Телави кусочек лета, мужики, – объявил он. – Мать собирала. Для особого случая берег. А куда еще особеннее?

Просто съесть горсточку чернослива, кураги и жменю ягод – только бойцов дразнить. Решили сварить компот. Получился слабенький, но до умопомрачения пахнущий далеким, теплым грузинским летом. Усилили банкой с персиками – получилось слаще, и пусть каждому досталось совсем чуть‑чуть теплых кусочков, этого хватило, чтобы прочувствовать праздник.

И какой Новый год без подарков? Хорошо, что мой запас трофеев и казенного имущества (честно сэкономленного!) позволил мне подарить всему взводу хоть что‑то. Одинокая папироса или химический карандашик – тот еще подарок, но радости от них много. В ответ бойцы задарили меня так, что я реально растрогался – самодельный кисет из тряпицы, выстроганная из дерева ложка, фигурка из патронной гильзы, те же папиросы, а Хасанов обрадовал хорошими рукотворными ножнами – я с удовольствием вложил в них нож Гарика, сдав Бережному свои старые, потрепанные и порванные осколком.

Полночь отмеряли по часам. Непривычно как‑то – мы даже тогда и там старались хотя бы в смартфоне нужную передачу запустить. Непривычно, но от этого только ценнее. Сухой закон во взводе железный, но сегодня – можно. Маленькая фляжка со спиртом давно дожидалась своего часа. Разлили – каждому совсем на донышке. Колькину порцию я влил в его компот под дружный гогот бойцов и протесты самого Кольки. Рано ему пить, но разве воевать – не рано?

– Ну, – поднял я кружку. – С наступающим, мужики. Дожили до сорок второго. Не все дожили – помянём, кто не дожил. Сашка. Гоча. Тарас. Кулик. Загоруйко, Серов, Скворцов – все, кто с нами шёл и не дошёл. Вечная им память.

Выпили молча, не чокаясь. Помолчали.

– А теперь, – я снова поднял. – За живых! За то, чтоб сорок второй пережить! Чтоб в сорок третьем за другим столом собраться, побогаче! И – за победу, мужики!

– За победу!

Чокнулись, выпили. И тут уже – загомонили, заулыбались, ожили.

– Реваз, командир‑то тосты говорить не умеет, – подколол меня Калюжный. – Ну‑ка покажи, как надо!

Грузин показывал минут десять, пока его не попросили закруглиться бойцы. Реваз неохотно закруглился, мы допили остатки и навалились на небогатую закуску. Минут за пять смели все. Никто не наелся, но настроения это не убавило – мы сидели, потягивали остатки компота, разговаривали и пели песни.

Под утро Калюжный вытащил меня покурить на поверхность. Над Севастополем стояла тихая новогодняя ночь.

Сорок второй год наступил.

Голод неумолимо крепчал. Второго января пайки снова урезал, а к пятому числу кожаные ремни казались уже не настолько неприкосновенными. Немцы так и мешали подвозить снабжение, море – штормило, и тот единственный корабль, который прорвался к Севастополю в ночь со второго на третье привез только самое важное – боеприпасы. Жидкая каша на воде, треть пайки хлеба, и всё. Бойцы отощали, двигались медленнее, на лицах появилась та серая голодная вялость, которую я знал и не любил – с ней человек тупеет, теряет осторожность, а на войне это смерть. Я смотрел на своих и понимал: так нельзя. Ещё неделя такого пайка – и взвод станет небоеспособен. Не от пуль – от пустого брюха.

За прошедшие с начала затишья дни я облазил львиную долю наших позиций с биноклем и снайперкой. Улов последней – скромный, потому что немцы больше так эпично не подставлялись, зато при помощи первого удалось заметить некоторые потенциально‑интересные объекты. Вот эта полуразрушенная хата в ближнем немецком тылу например. Непростая – к ней регулярно приходят немцы с мешками, ящиками и коробками, выходя налегке. Приходят и другие – повара фашистские. Эти наоборот – к хате приходят налегке, а возвращаются обремененными. Склад жратвы – вот он, рукой подать, метрах в шестистах за передовой. Как будто неплохо накладывается его местоположение на план катакомб. Может и дырочку в подвале проковырять можно…

При мысли о сосисках, галетах и тушенке в животе грянули фанфары. Убрав бинокль от лица, я вздохнул. Большой риск, но голод – сильнее.

Группу я выбирал долго, выдерживая баланс между жадностью и грузоподъемностью. Я – без вариантов, потому что инициатива имеет инициатора. Хасанов – тоже без вариантов, почти незаменим. Гурьева берем – он тихий, но при этом здоровенный. В жопу не полезем, поэтому возьму с собой еще Кольку – пацану нужно взрослеть и учиться. И выделиться – в Вену‑то лейтенантом входить, а до лейтенанта путь неблизкий. Последним взял крепыша из первого взвода – Зотова. Походку его увидел как‑то ночью, когда до ветру пошел. Зотов стоял в карауле и ходил по участку не тревожа камешки, почти бесшумно.

– Тащить будем сколько унесём, – объяснил я группе перед выходом. – Желательно взять на всю роту. Тяжело, медленно, опасно. Но иначе через неделю воевать будет некому – все с голодухи лягут. Поняли?

– Поняли, командир, – за всех ответил Гурьев.

– Колька. Ты со мной первый раз на такое. Слушай меня беспрекословно. Скажу «замри» – замираешь. Скажу «ложись» – падаешь. Без вопросов, без раздумий. Понял?

– Понял, командир, – Колька был серьёзен и горд – впервые брали на настоящее дело. – Я же всегда команды выполняю! – добавил немного обиды.

Ну а дополнительно, на безопасном расстоянии, в катакомбах, я поставил десяток человек под командованием Дёмина – если получится сделать несколько ходок, лучше донести жратву до «мулов», чем переть на себе до самого конца.

Вышли в ночь, как водится. Через ту же щель в скале, тем же постом охраняемую. Спустились в катакомбы, зажгли фонари. Все как в прошлый раз – сырость, плесень, капель, плотная ватная тишина. Я шел по плану и не стеснялся добавлять на перекрестках свои, маленькие меловые метки. Гурьев шёл вторым. Хасанов за ним. Колька в середине, притихший, глазел по сторонам – подземный мир его поразил. Зотов замыкал, здоровенный, пригибался под низкими сводами.

Шли долго и отчасти наугад – по компасу, утыкаясь в стенки и отыскивая обходы. Галерея оказалась длинной, петляла. Раз уткнулись в обвал – пришлось искать обход. Нашли новый, на карте Прохорова, которую я срисовал, не отмеченный. Дорисовал себе, потом поделюсь с остальными.

– Командир, – шепнул Колька. – А если заблудимся?

– Худшее, что может делать боец, Коля, – обернулся я к нему. – Это задавать вопросы, ответ на который легко может найти сам.

Пацан смущенно заткнулся, мужики тихо посмеялись. Часа через полтора я увидел слабый проблеск света в конце галереи. Подняв руку, я остановил группу и аккуратно пошел посмотреть поближе. В каменный мешок через узкие щели в тяжелой двери в полуметре над полом пробивались тусклые лучики керосинки.

Дверь меня одновременно обрадовала и напрягла. Думал тихонько подкопаться попробуем, а если не получится – проломим смычку кайлом в примерно нужном месте и дальше будем решать по ситуации, вплоть до позорного бегства с мешками на плечах под огнем противника.