После бани нас отвели в столовую. Жиденькая уха, едва сдобренная жиром перловка, хлеба сколько хочешь и чай с сахаром – после пережитого это казалось царским пиром.

– Сидорин! – раздался крик со стороны входа.

Я повернулся и не сразу узнал – ко мне, слегка прихрамывая, шел худой, поросший щетиной старший сержант. Шаг, другой – в голове шевельнулось, и я улыбнулся:

– Журавлев, ты, чтоли⁈ – поднялся на встречу, пожал руку, обнялись. – Ну повезло – думали все, не увидимся больше. Нога как?

– Да что ей, заросла, – улыбнулся Тимофей и подмигнул. – Говорят, вы билет на большую землю трофеем с кого‑то важного взяли?

– Начальство мне пока не доложило, – вздохнув, развел я руками.

Поржали, он посерьезнел:

– Больше из наших никого?

– Не видел, – покачал я головой.

Нет больше Чапаевской.

– Нужно вместе держаться, – помолчав, предложил Журавлев. – Меня к госпиталю приковали, а я работать хочу. Замолви словечко.

– Обязательно, – с легкой душой пообещал я, потому что такие бойцы всегда нужны.

К Рудько меня вызвали только на третий день. Привезли в штаб – в какой‑то городок на кавказском побережье, в крепкий каменный дом, где квартировал особый отдел. И когда я вошёл в кабинет, готовый к чему угодно – к допросу, к подозрениям, к холодному цепкому взгляду, который помнил по Одессе, но особист встретил иначе.

Рудько поднялся мне навстречу. Он изменился – постарел, на петлицах прибавилось, но худоба и синяки под глазами от этого стали только сильнее. Выражение лица меня поразило – Рудько, которого я помнил вечно подозрительным, цепким, недоверчивым, смотрел на меня сейчас с откровенной, неприкрытой, почти мальчишеской радостью. Он сиял. Он шёл ко мне, протягивая руку, и улыбался так, словно я встретил лучшего друга.

– Сидорин! – воскликнул он. – Живой! Вышел! Ну я же знал, знал, что ты вышел, не мог ты не выйти! Садись, садись. Заждался я тебя.

Я сел, насторожённый этим непривычным радушием.

– Не понимаю, товарищ… – я скосил глаза на петлицы, прикидывая чин.

Кто они там в особом отделе? Следователи или майоры?

– Да брось ты, – махнул он рукой. – Сидим по‑простому, как старые знакомые. Не понимаешь, чего я так тебе рад?

– Не понимаю, – признался я.

Он покосился на мой планшет:

– Ой ли?

– Та это понятно, – отозвался я. – Но вы‑то откуда?

– А работа у нас такая, – с очевидным удовольствием ответил Рудько. – Давай‑ка, как на духу – Манштейн твоя работа?

Охереть.

– Наша, – кивнул я. – Случайно.

На лице Рудько появилось что‑то вроде умиления, он всплеснул руками:

– Ну конечно же случайно, Сидорин! Не мог же ты, сидя в горах, вычислить маршрут целого вражеского командующего! – он сложил руки в замок перед собой с широкой улыбкой. – Все у тебя, Сидорин, случайно, и все – в яблочко!

– Пока везло, – кивнул я.

– Это – не везение, – ухмыльнулся Рудько. – Это, как говорил покойный Бережной, «хитрожопость». Она же – армейская смекалка.

– Святой человек был старшина, – вздохнул я. – Прикрывал нас, представляете?

– Представляю, – посерьезнев, кивнул особист. – Такие люди всегда сгорают без остатка, освещая путь другим – тем, кого посчитали достойными.

Помолчали.

– Ладно, о Бережном тоже расскажешь, – хлопнул рукой по журналу и взял ручку Рудько. – Сперва с Манштейном давай разберемся. Я как рассудил?

Я спросил взглядом.

– Думаю – пропал Сидорин, а с ним пропали остатки взвода и часть роты. Сгинули? Ну, могли, – он пожал плечами. – Но настолько хитрожопые «без вести пропавшие» однажды выныривают – однажды проверено практикой, значит и второй раз может случиться, верно?

– Прецедент, – кивнул я.

– Прецедент! – обрадовался Рудько. – Прецедент – штука упрямая. Спорить с ней можно, но аккуратно. В общем, потеряли мы вас, а потом – бах! – на весь свет новость гремит: убит Манштейн, где‑то в глубоких тылах. Непонимание вплоть до Ставки! – он указал за спину и вверх, на портрет Сталина. – А у меня как щелкнуло. Я карту взял, – Рудько изобразил. – Прикинул. Знаешь – между последним вашим участком и местом, где вы гниду задавили, линия почти прямая! Шли‑то вы, конечно, не по‑прямой, но – соотносится!

Вот так, на голой логике и картографии, без мифических «длинных рук» и «все знаем».

– Странности на нашем фронте нынче просто объясняются – Сидориным, – хохотнул довольный тем, что оказался прав, Рудько. – Я даже выкладки свои в докладе изложил. Подвесили доклад «до выяснения», и правильно подвесили – придумать и соотнести что угодно можно, а оперировать нужно проверяемыми фактами. Вот факты ты мне и привез, – улыбнулся с видом именинника. – Доставай.

– Спасибо, что моих тоже выдернули, – поблагодарил я.

– Ты бы их в горах не бросил, – поморщился Рудько. – Нехорошо. Я, если объективно, партизанский отряд ослабил, а их в Крыму и так… – он махнул рукой. – Ладно, не важно. Доставай.

Я достал и положил на стол, честно предупредив:

– Протухли давно.

– Факт ликвидации подтвердить хватит, – отмахнулся Рудько и принялся перебирать бумаги. – Прекрасно! – поднял на уровень глаз удостоверение Манштейна, полюбовался. – Ну, Сидорин, ну дал – целого командующего завалил!

– Мне бы бумагу какую, о сдаче вот этого всего, – кивнул я на стол. – По горам таскал, аж ляжку жгло.

– Такое не жечь не может, – ухмыльнулся особист. – Будет тебе бумага.

Он покопался в остальном и подтвердил:

– Ну да, протухли. Или, если про ляжку твою вспомнить, сгорели. Практической ценности в них ноль, но помимо практической бывает и символическая. Это, Сидорин, – он положил ладонь на удостоверение. – Возмездие. Это – знак: Красная армия не прощает своих врагов, и может до них дотянуться где угодно. В это тяжелое время такие истории – огромное подспорье.

– Товарищ политрук так же говорил, – кивнул я. – И, полагаю, так и есть.

Рудько сел поудобнее и преобразился в прежнего Рудько.

– Ладно, – решил он, вновь вооружившись ручкой. – Давай с формальностями разберемся. Начнем с момента падения Севастополя.

Опрос занял два щадящих часа, и в его середине Рудько напоил меня сладким, крепким чаем с карамельками. Записав мои показания, он аккуратно завязал тесемки папочки и принял Манштейновские бумаги как положено – с выдачей мне подробной описи и с квитанцией на каждую бумажку. Закончив, откинулся на стуле:

– Хитрожопые Красной армии нужны, Сидорин. Пока отдыхайте, отъедайтесь, а потом решим, куда вас пристроить.

– Побольше бы таких приказов, – вздохнул я.

– Служи! – хохотнув, махнул на выход Рудько.

Конец второго тома.

Через две удручающе короткие, наполненные безделием, горячим питанием и баней недели нас, отдохнувших и подлеченных, отправили из прибрежного городка вглубь, к фронту. Дорога ползла вверх, в горы, и горы эти всё росли, росли, пока не упёрлись вершинами в облака. Красота и необъятность Кавказа наполнили душу трепетом, а вокруг простирались настоящие громады – в снеговых шапках, в ледниках, в скалах, уходящих в небо так, что задирать голову было больно. Хребет за хребтом, отрог за отрогом, а где‑то впереди, над самой дорогой, в недосягаемой выси белел огромный снеговой купол – Казбек, как мне сказали. Стоял над ущельем, как часовой над воротами, и за теми воротами лежало Закавказье.

– Вот это горы, – уважительно сказал Калюжный, задрав голову. – Это тебе не Крым. Тут заблудишься – год искать будут.

– И не говори, – кивнул я. – Цена ошибки растет.

– Значит не будем ошибаться, – подключился Журавлев, которого я успешно выпросил себе в группу.