– Разменяли политрука на пулемет, – нервно, на адреналине пошутил Степан.

– Че несешь, дурной? – одернул его Калюжный.

Гурьев – самый здоровый, поэтому пулемет навьючили на него.

– Колька – вторым номером поступаешь, – велел я.

У пацана дернулось лицо – снова второй номер, только пулемет и пулеметчик теперь другие.

– Все, валим, – не дал я мужикам времени на рефлексию.

Уходили быстро, отрываясь, петляя, и я гнал группу, не давая останавливаться. Потом. Всё потом.

– Суки, ну какие суки… – мучительно, держась за бок, матерился на немцев Степан.

– Душевный мужик был политрук, – вздыхал Гурьев.

– Настоящий коммунист, – соглашался Лев.

Я молчал, шел и привыкал к замотанному уху – половину слуха временно потерял, и болит, сука, так, что выть хочется.

Оторвались только к ночи – измотанные, израненные, злые. Я рухнул на землю, зашипел из‑за импульса в ухе, прикрыл глаза и выдохнул. Руки и ноги дрожали, воздух распирал горящие огнем легкие, напряжение отпускало, и на его место приходили пустота и осознание.

Нету больше политрука. Некому будет толкать унылые, вымученные, но одновременно странно эффективные хотя бы как повод для подколок речи. Некому будет находить слова тогда, когда больше ни у кого их нет. Я – командир. Я могу приказать, повести, сделать так, чтобы побольше моих выжило там, где выжить не должен был никто. А говорить с людьми так, чтобы у них в душе что‑то поворачивалось, наполняло верой и заставляло держаться – этого я не умею, а Мальцев умел хорошо.

– Плохо без политрука будет, – сказал я тихо, не сразу заметив, что говорю вслух.

– Плохо, – согласился Калюжный. – Привыкли к Семёну Игнатьичу. И не похоронили даже… – он сжал зубы. – Кто теперь нас уму‑разуму…

Он не договорил. Повисла наполненное одышкой и болезненным шипением тишина. Потом из темноты подал голос Лев:

– Я – не Мальцев. И не политрук, не обучали этому. Но я тоже коммунист. Партийный, с тридцать пятого. Знаю, как классовая борьба устроена, и знаю, что наше дело – правое!

Я посмотрел на него – на щуплого, в очках на бечёвке, перепачканного кровью и землёй сапёра, которого мы вытащили из подвала, откуда он неизбежно попал бы в концлагерь. И подумал, что, может, и не зря его судьба к нам прибила. Что место Мальцева не займёт никто, но эту ношу – говорить с людьми, держать дух – кто‑то, может, и подхватит. По‑своему.

– Попробуй, Лев Яковлевич, – сказал я. – Лишним не будет.

– Пробуй, Лёва, – поддержал Калюжный.

– Раз немец евреев изничтожить хочет, значит ты нам – первый союзник! – удивил Гурьев.

Нас снова стало восемь. Восемь, с пулемётом, с трофеями, израненных, и ухо отстреленное мне теперь носить до конца моих дней, сколько бы их не осталось.

Я повернул голову и посмотрел на оплаченный дорогой ценой пулемет. Война не спрашивает, она просто берет, а нам придется и дальше выгрызать у нее то, что поможет выжить.

В обжитом районе оставаться стало невозможно. Немцы занялись проблемой всерьез, словно и вправду стянув весь Рейх. Я бы хотел попрощаться с Карапетом, но придется идти по его данной еще при первой встрече наводке – на восход, через два хребта. «Связной» живет на маленьком татарском хуторе на пяток дворов. Зовут Бекиром – «скажете – Карапета, он поймет, мы с ним яблоками менялись. Хороший человек».

Дорога в дальние края заняла четыре ночи, перемежаясь ночевками в щелях. Остатки жратвы кончились, раны болели, накопленная усталость заставляла сгибать голову. Шли тяжело – Степан с поверхностной, но страшно болючей раной неуклюже сгибался, у меня гудела голова и болело ухо. Недавно смотрел на себя в луже – пуля слизнула половинку уха. Стабильно сбитые ноги и голод у всех – какой тут бодрый марш через горы?

«Рамы» над головой перестали летать на пятый день, но о легкой жизни приходилось только мечтать: патрули ходили по дорогам и тропам, наезжали на хутора с обысками. Не эпицентр, а всё ж немецкий тыл, ощетинившийся после наших дел. Мы крались, обходили, отлёживались, пропускали патрули – и всё‑таки шли, на восход, через два хребта.

Хутор Бекира открылся нам на шестой день, после обеда… Он лежал в укромной складке гор, в стороне от всех дорог – несколько дворов, сады, огороды, пара отар на склоне. Тихое, забытое богом и почти забытое войной место. Мы понаблюдали за хутором полдня, убедились, что немцев нет, что живут там мирно – и под вечер я пошёл вниз, с Хасановым, осторожно, оставив остальных прикрывать.

Нас встретили настороженно, как и положено встречать вышедших из леса вооружённых оборванцев. Вышел хозяин – немолодой, кряжистый, с обветренным лицом и седой щетиной, в стёганом бешмете, настороженный, с топором в руке, который держал не угрожающе, а на всякий случай.

– Я Бекир, – сказал он по‑русски, с акцентом. – Кто такие? Чего надо?

– От Карапета‑садовода, – сказал я. – Он велел тебя найти. Сказал – поможешь. Кланяться велел.

Имя подействовало, как пароль. Бекир опустил топор, вгляделся в меня внимательнее.

– От Карапета? Жив, старый чёрт? – В голосе потеплело. – Как он там?

– Жив. Сад бережёт. Тебя братом называл.

– Брат и есть, – кивнул Бекир. – Сорок лет соседи через хребет, – он оглядел нас – меня, Хасанова, потом перевёл взгляд туда, где в лесу прятались остальные. – Сколько вас?

– Восемь.

– Восемь, – крякнул он. – Ну, заходите, восемь. Раз от Карапета – заходите. Только это… – он понизил голос, и в нём опять прорезалась опаска. – Тихо у меня тут поживите, ладно? Не светитесь. Времена сами знаете какие. Я вам помогу, чем смогу, а вы уж и меня не подведите. У меня семья, дети. Понимаешь?

– Понимаю, Бекир, – сказал я. – Не подведём. Карапету слово дал, и тебе даю.

Вечер на хуторе Бекира был первым за долгое время, когда мы оказались не в лесу, не в балке, не в сырой пещере, а под крышей, среди мирных людей, у настоящего очага. Бекир, поворчав для порядка, принял нас по‑человечески. Жена его, дородная молчаливая женщина, и взрослая дочь собрали на стол – не пир, конечно, время голодное, но горячую похлёбку, лепёшки настоящие, не Федькины на камнях, а печёные, овечий сыр, чай. Мы ели, и от тепла домашней еды теплело на душе.

Торговались уже на следующий день, обстоятельно, как полагается. Я выложил, что у нас есть на обмен: соль (её у Бекира было мало, обрадовался), часть несъедобного конфиската – часы, портсигар, пара колец из комендатуры. Бекир смотрел, прицениваясь, хмыкал.

– Соль возьму, – сказал он. – Соль хорошо. И часы возьму – не себе, менять буду. А вам чего надо?

– Еды в дорогу, – сказал я. – Муки, сыру, мяса вяленого, если есть. И патронов, если водятся. Наших, советских.

Бекир поглядел на меня, прищурился.

– Патроны, значит, – он помолчал. – Есть маленько. С весны остались, как наши тут отступали‑то, всё бросали, всё по горам валялось – мы, грешным делом, прибрали, в хозяйстве сгодится. Думал, на что сменяю когда. Вот и сменяю. Дам патронов. Не задаром.

– Не задаром, – согласился я. – По‑честному.

Сторговались. За соль, часы и кольца Бекир собрал нам припасов в дорогу и – главное – притащил из схрона две полные пачки винтовочных патронов. Снайперка теперь заработает в полную силу.

За столом, за чаем, разговорились. Бекир расспрашивал осторожно, мы отвечали уклончиво, но кое‑что он рассказал и сам – про житьё под немцем. Без жалоб, скупо, как рассказывают о погоде, которую не изменить.

– Тихо у нас покуда. В глуши живём, немец редко суется. А в больших сёлах – худо. – Он отхлебнул чаю. – У соседа, в Коуше, ружьё нашли при обыске. Старое, охотничье, ещё дедово, он на зайца ходил. Полицай донес. Свой же. Выслужиться захотел. Немцы пришли, ружьё нашли, и соседа повесили. За ружьё на зайца. Прямо на воротах своих и повесили, чтоб другим неповадно, – Бекир помолчал, глядя в чашку. – А полицай тот и сейчас ходит, грудь колесом. Сосед в земле, а он ходит.