– Кого побили, кто ушёл. Род пресёкся, – Дзагоев похлопал по камню, как по плечу старого знакомого. – Вот тебе и наука, конопатый. Любую крепость можно взять, была бы пушка да терпение. Запомни. Может, пригодится.

А Хасанов меж тем отошёл к крайней сакле и вдруг присвистнул негромко.

– Командир. Сюда глянь.

Я подошёл. У стены, в затишке, чернело кострище. Хасанов поворошил золу носком сапога – холодная, но не старая. Рядом валялись пара немецких окурков, смятая жестянка из‑под консервов с чужими буквами.

– Дня три‑четыре, – сказал Хасанов. – Стояли тут. Не наши, ясно.

– Егеря, – подтвердил подошедший Гацоев, присев над кострищем. – Малой группой. Тоже тропу смотрят, – он поднял глаза на Дзагоева. – Ходят они здесь, командир. Облюбовали место.

Дзагоев помрачнел.

– Вот и узнали, что хотели, – решил он. – Немец сюда нацелился. Через этот аул и полезет, как припрёт, – он оглядел мёртвые сакли уже другим, цепким взглядом. – Запоминайте, бойцы. Каждый камень запоминайте. Придётся нам сюда ещё вернуться, и не на прогулку.

Ночевать встали выше аула, в распадке, под прикрытием скал – в самом ауле Дзагоев останавливаться не велел, мало ли кто туда наведывается. Костёр развели крохотный, в яме, прикрыли камнями, чтоб огня снизу не видать. Грелись больше друг об друга да об горячий котелок. Высоту я теперь и сам чуял – в висках постукивало, нос клевал словно сам собой, состояние – мутное.

Среди ночи завозился Поляков. Стянул сапог, начал испуганно тереть ступню.

– Командир… нога. Не чую её. Белая вся, чужая какая‑то.

Дзагоев подсел, пощупал, нахмурился.

– Отморозил. В мокрой портянке уснул? – Поляков виновато кивнул. – Эх, голова. В горах ноги – первое дело, дороже головы. Сгноишь ноги – не вояка, обуза, тащи тебя потом, – ругаться дальше он не стал, велел коротко. – Сымай второй. Оба давай сюда.

И сунул босые Поляковы ступни себе под мышки, к голому телу, под бурку.

– Сиди так, грейся. Снегом тереть не смей – кожу сдерёшь, хуже будет. И водкой не смей, дурь это. Только живое тепло, – он обвёл глазами остальную зелень. – А вы мотайте на ус: на ночь портянки сушить, хоть на брюхе под рубахой. Мокрая нога в горах – мёртвая нога.

Поляков сидел пунцовый, грея ноги о командира роты, и не знал, куда глаза девать. Мужики посмеивались, но беззлобно – с каждым могло случиться.

– Не журись, конопатый, – утешил Гнатюк. – Зато до старости запомнишь. Нога – она память долгая.

Через час чувствительность к пальцам вернулась, обошлось без беды. Поляков намотал просушенные у бока портянки и зарёкся спать обутым в мокром.

Выставили часовых, сменами. Под утро, в самой глухой час, на посту стоял Аман – его, отдышавшегося, как раз поставили слушать темноту, благо ухо и глаз у него и в горняшке остались что надо.

Он и поднял нас. Не криком – подполз, тронул меня за плечо, выдохнул в самое ухо:

– Командир. Внизу. Идут.

Я мигом сбросил дрёму. Прислушался – тихо. Глянул вниз, в темноту, – ничего.

– Где?

– В ауле. Шевелятся. Я слышал – камень стукнул, железо звякнуло. Люди там.

Я разбудил Дзагоева, Гацоева, поднял остальных – тихо, по цепочке, ладонью по плечу. Залегли за камнями, ощетинились стволами в темноту, затаились. Минуту лежали, другую. И точно – снизу, из мёртвого аула, донеслось: шорох, приглушённый голос, скрип. Чужая речь. Егеря. Та самая малая группа, что тропу смотрит – вернулась на облюбованное место ночевать.

Поляков рядом со мной засопел, заёрзал, потянул было карабин к плечу – молодой, кровь горячая, в первый раз враг так близко в темноте.

– Лежи, – выдохнул я ему в ухо, придавив ствол ладонью. – Не дыши даже.

– Так вот же они, командир, – зашептал он. – Подойти да накрыть…

– Цыц. Нас сюда не за тем послали. Хер знает, сколько их там. Нашумим – сами ляжем без толку. Лежи и не дёргайся.

Поляков сглотнул, замер. Мы лежали и слушали, как внизу, в двух сотнях шагов, устраивается на ночлег враг – ничего не подозревая, переговариваясь вполголоса, гремя котелками. Палец чесался у всех, не у одного Полякова. Но Дзагоев лежал как камень, и я лежал, и потому лежали все.

Под утро егеря снизу так же тихо снялись и ушли вниз по тропе, не узнав, что всю ночь ночевали под чужими стволами. А мы выдохнули.

– Молодец, казах, – сказал Дзагоев Аману, и в голосе его было то, чего он зря не раздавал. – Высоту ты пока не одолел. А вот уши да глаза твои сегодня всех нас спасли. Гора одно отнимет – другое оставит. Вот ты этим, оставленным, и силён.

Аман зарделся и смолчал, но видно было – эти слова ему слаще медали. Назад тронулись, едва развиднелось. И тут гора напомнила, кто в доме хозяин.

К утру подморозило, и тот склон, что вчера прошли посуху, за ночь затянуло коркой льда – тонкой, прозрачной, предательской. Особенно худо пришлось на узком траверсе над обрывом, где тропа жалась к скале карнизом в две ладони. Гацоев шёл первым, рубил каблуком ступени, провешивал верёвку – где мог. Мы тянулись следом, цепляясь за камень, за верёвку, за что придётся.

Сорвался Чиж. Юркий, лёгкий, он и оскользнулся‑то по‑кошачьи – но лёд под ним поехал, нога ушла в пустоту, и Чиж с коротким вскриком повалился набок, к обрыву, заскрёб руками по гладкому льду, не находя зацепа.

Гацоев успел. Почти не глядя подлетел, сунул руку, поймал Чижа за шиворот, за лямку, дёрнул на себя, вжал в скалу. Они оба на миг повисли над пропастью, Гацоев держал, и я уже рванулся к ним – но горец устоял, выгреб, втащил Чижа обратно на карниз.

Несколько секунд оба лежали, вжавшись в камень, тяжело дыша. Чиж был белее снега.

– Цел? – спросил Гацоев.

– Цел, – просипел Чиж. – Мать честная. Цел.

– Под ноги смотри, муха. Лёд – он быстрого первым роняет. – Гацоев поднялся, отряхнул руки. – Дальше пошли. Тут стоять нельзя.

Дальше шли ещё медленнее, ещё сильнее цепляясь за каждый выступ. Но обошлось – спустились с проклятого траверса на тропу пошире, а там уже и под гору, в долину, к жилью.

В расположение вернулись к вечеру второго дня – вымотанные вусмерть, замерзшие, голодные, но полным составом и целые. В сакле Дзагоева мы с ним и Гацоевым расселись вокруг карты и нанесли и уточнили свежие пометки.

– Стало быть, через аул полезут, – подытожил Дзагоев, разглядывая карту. – Ну, теперь знаем. И мы это место знаем, и они. Кто первый закрепится, того и гора.

– Закрепимся? – спросил я.

– Прикажут – закрепимся. – Дзагоев свернул карту, поглядел на меня устало. – Ты вот что, капитан. Зелень свою хвали. Казах сегодня себя показал, и конопатый стерпел, не сорвался, хоть и рвался. Обвыкаются помаленьку. – Он усмехнулся. – А обвыкнуться им надо побыстрее. Чует моё сердце, скоро тут станет горячо.

Сердце у Дзагоева было битое, опытное. Такому я привык верить.

Высота не имела названия. На карте у неё был только номер – голая отметка с тремя цифрами, гора как гора – таких вокруг немеряно. Но эта высота нависала ровно над тропой, по которой к нам шло всё – патроны, жратва, пополнение – и пока на ней сидел немец, тропа простреливалась насквозь. Третьи сутки немцы там сидят.

– Вторые сутки не подвезти ничего, – озвучивал Тимаков, тыча карандашом в отметку. – Двух ездовых уже сняли. Высоту надо брать. К утру.

Начальник разведки дивизии был молод, чисто выбрит и говорил так, будто читал приказ с листа, даже когда листа не было. Я его видел впервые, но породу знал хорошо: такие любят чертить стрелы на карте и не любят считать, во что эти стрелы обходятся живым людям. Стрелка у него выходила красивая – прямо в лоб, по кратчайшей.

– В лоб не возьмём, – сказал я. – Положим роту и не возьмём. Они наверху, мы внизу, склон голый. Их там, может, взвод, но взвод егерей на готовой позиции приравнивается к роте.

– У вас приказ, капитан.

– У меня люди, – сказал я. – Приказ я выполню. Дайте выполнить с умом.