От конвоирования живого трофея меня никто не освобождал, поэтому носилки из ремней связали Прохоров и Журавлев. Положив на них деда, мы пошли дальше, чтобы часам к трем ночи добраться до наших позиций. Часовой, молодой и нервный пацан, чуть не среагировал, но Серов вовремя назвал пароль.

Огурцова сдали санитарам сразу — пришли двое с настоящими носилками, унесли в санчасть. Лейтенанта — в штаб батальона, под конвоем. Серов пошёл с ними, доложить, и для этого одолжил мой блокнот.

Прохоров, Журавлёв и я остались у штабной землянки.

— Ну ниче так сходили, — поделился я выводом.

— Удачно, — кивнул Прохоров.

— Дед подвел, — заметил Журавлев.

— Дай Бог здоровья, — пожелал я.

Мужики достали кисеты, предложили мне. Я отказался, они скрутили самокрутки и закурили. Усталость — тяжелая, замешенная на остатках адреналина и беге по лесу — накрывала с головой, и я едва дождался возвращения Серова с моим блокнотом. Попрощавшись с мужиками, пошел к себе.

Светало. Неподалеку от нашей землянки горел костерок. Рядом сидел Равиль, насадивший на палочку кусок сала и сующий его в огонь. Поднял голову, увидел меня, кивнул.

Я кивнул в ответ и полез в землянку, на ходу остановив начавшего было подниматься с нар Калюжного:

— Потом, Петь.

— Отдыхай, Васько, — не обиделся он.

Закрыв глаза, я услышал далекий, знакомый рокот с той стороны, откуда мы сегодня вернулись. Наша арта отрабатывает по квадрату со скоплением. Хорошо сходили.

К двадцатому сентября нас перебросили западнее Дальника, ближе к селу Татарка — тому самому, где штаб. Гонтаренко за две недели прижился в отделении хорошо. Я его поначалу опасался — флотский, мог гонор начать показывать, но Калюжный знал, кого брать: Гонтаренко оказался тихим, рукастым, в окопе работал спокойно.

Колька подрос. Не буквально, так-то все тот же тощий пацан в великоватой гимнастерке, но в окопе уже не дёргался. После сентябрьских стычек он перестал стрелять впустую, начал целиться. Потенциал учителя-Сашки на данный момент выработан до конца, и наш малолетний «старик» от этого немного приуныл.

Утром двадцатого сентября я сидел у землянки и чистил ZB. Осень уже чувствовалась в воздухе и на земле — ночи стали холодными, роса высыхала только к обеду, и приходилось жечь костры почаще, чтобы просушить отсыревшие вещи.

Калюжный подсел рядом:

— Васько.

— М?

— Тишину чуешь?

— Чую, — кивнул я.

И впрямь затишье какое-то. Уже трое суток. Ни обстрелов с их стороны, ни наших маневров — сидим, углубляем окопы, чистим снарягу.

— Шо думаешь? — спросил Калюжный.

— Думаю, румыны стягивают силы и копят снаряды для наступления. В основном — не здесь, но и нам достанется.

Калюжный замолчал, потом сплюнул в сторону:

— Не люблю такую тишину.

— Тоже не люблю, — согласился я.

В этот момент из хода сообщения вышел посыльный и подошёл к нам:

— Сидорин. К ротному. С блокнотом.

— Есть. Спасибо.

— Удачи, бойцы, — махнул рукой посыльный и ушел.

Я быстренько собрал винтовку, проверил блокнот во внутреннем кармане — на месте — поднялся на ноги, одернул гимнастерку, подтянул ремень:

— Ну че, как? — спросил Калюжного.

— Образцово-показательный, — оценил он. — Шо-то большое готовят.

— Большое, — кивнул я и пошел к ротному.

Тревожно, но интересно.

В землянке было людно — Кравченко сидел за столом перед картой. Вокруг — взводные Кулик, Цуркан и Кириченко. Ну и Бережной — без старшины армия не работает.

— Товарищ лейтенант, ефрейтор Сидорин по вашему приказанию явился.

— Вольно. Садись, — пригласил меня старлей.

Я сел на ящик рядом с Бережным и Куликом. Полагаю, личный воинский авторитет накопился и начал на меня работать — других-то ефрейторов и сержантов не позвали.

— Итак, ставлю задачу, — начал Кравченко. — Нашему и соседнему батальону приказано связать боем румынские части на нашем участке и тем самым не дать им перебросить силы на восточный фланг.

То, чего я ждал, конечно же случится — пойдет большой накат, и нам придется отступать. Что может сделать один человек меньше чем за месяц? Пошуметь немного да поубивать чуть больше врагов, чем сделал бы оригинальный Сидорин. Мелочь на фоне самой войны, но может из-за этого выжило больше бойцов, чем должно было? Даже одна жизнь — это уже много.

— Силы наши невелики, — продолжил старлей. — Но нужно создать у врага впечатление, будто нас больше. Желательно — вдвое-втрое. Какие будут предложения, товарищи? — обвел нас взглядом и остановился на мне как на младшем по званию. — Сидорин?

Предложения у меня есть — я переведен сюда оттуда, где колоссальных размеров линия фронта и хроническая нехватка живой силы. Приходилось пару раз имитировать активное наступление, чтобы мужики неподалеку смогли провести настоящее.

— Одну атаку проводить бессмысленно, товарищ лейтенант, — начал я излагать. — Если одной пойти — враг быстро поймет, что дальнейших волн не последует и спокойно перебросит силы. Нужно имитировать атаки в нескольких местах. Малыми силами, растянуто по времени. Утром — здесь, через час — там и так далее. Каждая атака — громкая, на полчасика, взводом-другим. Предлагаю задействовать дым, трещотки, ракетницы. Снарядов у нас мало, но немного артподготовки изобразить нужно.

— Трещотки? — поднял бровь Бережной.

— Народный деревянный инструмент, товарищ старшина. Трещит похоже на пулемет.

Цуркан кивнул:

— У наших в Бессарабии такие были. И в Молдове. На свадьбах гремели целую неделю.

— Где их взять?

— В Татарке. У местных.

— Что за война такая? — вдруг вздохнул и потер лицо старшина. — Со всех сторон давят, снарядов — с гулькин нос, заместо пулеметов — трещотки свадебные, вместо пополнения мужики с полей и курсанты, и даже те — единичные.

— Товарища политрука спросить надо, — посоветовал я.

— И контуженный этот еще! — продолжил грустить вслух Бережной. — Хоть в разведку, хоть в окоп, хоть с тракторами в наступление — везде молодец, а не положено красноармейцу необученному быть молодцом!

В этот раз ответил Кравченко:

— Отставить пораженческие настроения! Задача поставлена, задача должна быть выполнена!

— Так точно, товарищ лейтенант, — уныло козырнул Бережной.

Кравченко принялся водить пальцем по карте. Наш участок, румынские позиции, лесок справа (тот самый, откуда мы языка привели, а потом по тому участку отработала арта. Всех не поубивала, конечно, рассеянные румыны в лесочке по секретам сидят, но большой атаки у них уже не получится).

— Что думаете, товарищ лейтенант? — спросил Кравченко Кулика.

— Предлагаю использовать трещотки, дым и часть артиллерии, но атаку провести полноценную, силами роты — румыны подумают, что отбили нас, а мы попробуем снова.

Кравченко посмотрел на Кириченко.

— Полагаю, что отбив первую атаку, румыны уже через час начнут силы перебрасывать — атака-то получится жиденькая. Считаю правильным последовать плану ефрейтора.

Старлей кивнул и перевел взгляд на Цуркана.

— Лучше громко, но часто, чем отважно, но один раз, — коротко ответил тот.

Взгляд на Бережного.

— Контуженный, — развел он руками. — И сам хитрожопый, и предложения хитрожопые. Поддерживаю предложения ефрейтора, товарищ лейтенант.

Считай — единогласно. Кулик пожал плечами — тоже не против, просто обозначил личную позицию.

— Решено, — записал Кравченко. — Теперь перейдем к деталям. Сидорин?

— Первое — ложные позиции. Окопчики на километр в стороны от настоящей передовой. Без людей в них — но видимые. Брустверы. Может быть, шинели на палках для общего вида. Если они посмотрят в бинокль — увидят, что мы расширили линию.

— Шинели на палках? — переспросил Кулик скептически.

— Не свои. Старые, рваные. Любые тёмные тряпки. С расстояния не отличишь. Дальше… — я рассказал об остальном, Кравченко и взводные аккуратно записали.