Колька плакал, стыдился слез, и от этого плакал только сильнее. Я положил ему руку на плечо, шепнул:

— Вот так.

Я взял горсть земли, бросил в могилу:

— Прости, если что не так.

Пацан шмыгнул носом, набрал землю, бросил:

— Прости, если что не так, Митька. Спасибо, дядь Вась.

Хлопнув пацана между острых лопаток, я отошел, дав ему еще немного попрощаться с другом.

— Ну? — подошел ко мне Калюжный.

— Ночью в лес иду на пару дней, — ответил я. — С разведвзводом. Пока — один. Ты в отделении за старшего.

— Зрозумив. Гонтаренко возьмёшь к нам?

Флотский. Помню.

— Возьму. Щас прямо до Кулика схожу, попрошу, — я зевнул и одернул новую гимнастерку. — А лучше сам дойди, я сегодня все командование батальона обошел.

— Устал ты, Вась, — кивнул Петро. — Иди, отдохни трошки.

Я пошел.

В пятнадцать сорок я был у землянки разведвзвода. Нашлась за рощей слева, как сказал Серов. Маскировка над землянкой — ветки и сетка, по-серьёзному, не как у нас в роте. Часовой при моём приближении встал, посмотрел молча.

— Сидорин. К Серову.

— Документы.

Я предъявил.

— Проходи.

Внутри сидели четверо. Серов, ещё двое разведчиков и один в гражданском — сухощавый дед в суконных штанах, рубахе, кепке-восьмиклинке и пожелтевшими от махорки усами. Он сидел отдельно, на ящике у стены, и смотрел в стол.

Серов поднял голову.

— Сидорин. Знакомься.

Высокий, широкоплечий, лет двадцати семи поднялся первым, протянул руку. На мизинце нет фаланги. Рукопожатие крепкое.

— Прохоров. Антон.

— Сидорин. Вася.

Второй — мелкий, сухой, лет двадцати двух. Чёрные глаза, на щеке след от ветрянки, мелкие рябинки. Тоже встал, кивнул.

— Журавлёв. Тимофей.

— Сидорин.

— Знаем уже. Хорошо ходишь, говорят.

— Та ходить-то все ходят, — поскромничал я.

Мужики ухмыльнулись.

— Это, — продолжил Серов. — Проводник наш, Огурцов Степан. Местный.

Дед поднял глаза. Глаза у него были светлые, выгоревшие от возраста, но взгляд — цепкий, охотничий.

— Здравствуй, отец, — поздоровался я.

— Одесский привоз тебе отец, — фыркнул он. — Степан Кузьмич.

Строгий какой.

Брифинг был короткий. Серов разложил на столе карту — не штабную, а полу-самодельную, с пометками карандашом и Огурцовскими крестиками в нескольких местах.

— Лесок здесь. Шибляк, в основном — низкий кустарник и редкие дубы. По периметру — полоса полыни. Внутри — низина, болотистая, с осокой. По низине проходит ручей, не глубокий. Дальше за низиной — снова шибляк, чуть гуще, и там что-то делают румыны. Прохоров — на огневом прикрытии. Журавлёв — тихая работа. Степан Кузьмич — проводник, ведёт нас и обратно. Ты — наблюдение и зарисовки на дневной позиции. Бинокль с собой, бумагу с собой. Задача ясна?

Мы покивали.

— Значит, снаряжаемся, — Серов свернул карту, положил в планшет и поднялся. — Винтовки — есть, — посмотрел на ZB за моей спиной.

Мужики — с такими же.

— По гранате на брата, — выдал. — Пайки, на двое суток.

— Та на кой мне эта пакость, — отказался от пайка дед.

Распределили между собой.

— Бинокль…

— Я еще наш, из отделения возьму, — проявил я инициативу.

— Запасливый, — подколол Серов. — Выход — в двадцать ноль-ноль.

— Так точно.

— Выход — в двадцать ноль-ноль. Свободны до девятнадцати тридцати. Свободны.

В роту я заскочил собрать вещмешок и попрощаться. Калюжный был у нашей землянки.

— Ну?

— В восемь выхожу. Двое суток.

— Зрозумив.

Он поднялся и зашел в землянку вперед меня, чтобы встретить со свертком в руках:

— На. Сухпай, — улыбнулся.

— Спасибо, Петь, — поблагодарил я.

Сало, а что еще?

— Одолжите пехоте бинокль, товарищ мичман.

— Ууу, пехтура! — забурчал Калюжный. — Сало жруть, бинокли отбирають…

Посмеялись, я пересобрал вещмешок — эх, рюкзак бы — закинул винтовку за спину, проверил нож Гарика — на месте — и протянул руку:

— Физподготовку проведи, чтоли.

— У менэ не забалують, — пообещал мичман.

Группа вышла в восемь вечера. Пятеро — Серов первым, за ним Прохоров, Огурцов в середине, я, замыкал Журавлёв. Пятеро — правильное число для разведгруппы. Шесть уже громко, четыре — мало для серьёзной операции.

Сумерки густели быстро. Степь в конце августа выстывает за двадцать минут после захода солнца. Через час уже было темно по-настоящему. Луны сегодня почти не было — тонкий месяц где-то на западе, остальное небо в звёздах. Хорошо для нас.

Огурцов вёл уверенно. Я наблюдал за ним — он шёл не по тропе, а по своему рисунку местности: то по склону, то через ложбинку, то через сухое русло ручья. Видимо, помнил каждый бугор. Шёл медленно, без рывков, и группа за ним держалась в одном темпе.

Через два часа мы пересекли первую гряду холмов. Это была ничейная зона между нашими позициями и румынскими, километра три ширины. Здесь были посты с обеих сторон и иногда патрули. Огурцов знал, где их обходить.

В одном месте он поднял руку — стой. Я застыл, как все. Через минуту — впереди, метрах в пятидесяти, я услышал. Шаги. Не один человек — четверо или пятеро. Голоса — тихие, румынский. Патруль.

Серов медленно показал ладонью вниз. Мы легли в полынь. Патруль шёл мимо нас, туда, откуда мы пришли. Я считал шаги. Они прошли метрах в двадцати от нашей позиции. Не остановились, не повернули головы. Голоса доносились — один что-то говорил, другой коротко отвечал.

Прошли. Голоса стихли.

Серов выждал ещё минут десять. Потом тихо — вперёд.

Мы пошли дальше.

К леску подошли к половине двенадцатого. Раньше графика — Огурцов оказался Сусаниным в самом лучше смысле. Лесок я узнал по описанию Серова — низкий шибляк, неровный силуэт на фоне неба. По периметру — заросли полыни выше пояса. Запахи стали другие — потянуло сыростью и жареным мясом. Где-то готовили еду. Не близко, но ветер донёс.

— Они там, — тихо сказал Огурцов. — С прошлой недели.

— Едят сейчас? — так же тихо спросил Серов.

— Поздно ужинают. Офицеры. У них всегда поздно.

— Хорошо. Идём в обход. С востока.

Огурцов повёл нас в обход. Мы вошли в лесок с противоположной стороны — метров за восемьсот от лагеря. Шли через шибляк осторожно: каждая ветка может скрипнуть, каждый сухой лист зашуршать. Журавлёв шёл сзади и аккуратно поправлял ветки за нами — чтобы не оставлять следов.

Низину мы прошли по пояс в осоке. Ручей оказался узкий, по щиколотку. Перешли по очереди — сначала Серов разведал, потом остальные. На той стороне — снова шибляк, гуще.

Здесь, в этом гуще, мы и нашли укрытие. Серов выбрал сам — небольшая ямка между корнями двух дубов, прикрытая упавшей веткой. Не нора — но и не открытое место. Виден через прорехи в ветвях край вражеского лагеря, метрах в трёхстах. Нам видно, нас — нет.

— Тут, — сказал Серов. — До рассвета окопаемся.

Окопались тихо — углубили ямку до полуметра, сверху добавили ещё веток. Тесно, зато дружно. Закончили к четырём утра. До рассвета оставался час с небольшим.

— Спать по очереди, — сказал Серов. — Дежурю первым. Через два часа — Прохоров. Потом Сидорин. Журавлёв и Степан Кузьмич отдыхают весь день, ночью пойдут впереди.

— Слушаюсь.

Уставшие от ходьбы и земляных работ мы легли. Я лёг у края, чтобы видеть в прорезь между ветками. Через минуту все спали — кроме Серова, который сидел спиной к стволу и смотрел в сторону лагеря.

Я проснулся от того, что Прохоров тихо толкнул меня в плечо. Светало. Он лёг на моё место, я приполз на его — у самой прорези, с биноклем.

День был серый, без солнца, в тумане. Это было хорошо — туман помогал нам прятаться, и одновременно чуть-чуть мешал смотреть. Но к семи утра туман поднялся, и я увидел.

Лагерь был большой. Я считал.

Палатки — не армейские, кустарные, из брезентов и плащ-палаток на жердях. Восемь больших, кучно. Около них — меньшие, наверное, для офицеров, штук пять отдельно. Костров три — на которых они готовят. Лошади привязаны — я насчитал шестнадцать коней, у дальнего края лагеря. Это, видимо, для офицеров и для перевозки минометов.