Помощники Бережного оставили нам пару ящиков, я расписался в тетрадке у старшины.

– А вот отдельно, по запросу твоему. Цени, – указал на плоский, относительно тонкий ящик.

– Неужели оно, Кузьма Лукич? – обрадовался и не поверил я.

– Оно самое, – ухмыльнулся старшина. – Тут вот распишись, Сидорин.

Не по уставу общаемся, зато по‑человечески правильно. Я расписался.

– Смотри теперь, чтоб без дела не валялась – мы с Павлом Степановичем ее большой кровью добыли.

– Спасибо, Кузьма Лукич, – улыбнулся я. – И ротного потом при случае тоже поблагодарю.

Старшина ушел, а народ заметил поставку и начал стягиваться с оживленными лицами.

Первым делом – боеприпасы. Один новый диск к моему ППШ, парочка – к ППД, пачки патронов. На пару дней активных боев хватит. Немножко гранат – если на всех поделить, получится по одной на брата, но я поделю иначе, по эффективности.

– Живем! – заявил Гонтаренко, когда из ящика появилось три пачки трофейных патронов к ZB. – Я уж думал штык на пулемет вешать придется.

Разобрался со смесью в своей душе – по крайней мере внешне.

Дальше – еда.

– Плоды ленд‑лиза, мужики! – показал я бойцам плоскую банку американской тушенки.

– От угнетенных пролетариев – свободным! – обрадовался Колька.

– Интересно, – заметил Владимир. – Политрук буквально на днях про ленд‑лиз рассказывал, и вот уже тушенка приехала.

– Большая политика, особенно в войну, тишину любит, – заметил я. – О договоренностях народам рассказывают почти всегда уже тогда, когда договорились и первые караваны с грузом ушли. А наша‑то попредставительнее будет, – показал мужикам банку нашу, высокую.

Помимо тушенки – ящик перловой каши в банках. Это – бонус и вприкуску, потому что центральное питание никто не отменял. Питание так себе, в мои времена кормили несоизмеримо сытнее, но и страна уже другая была.

Тут же распечатали перловку, зарядили котелки и сели у костерков разогревать. На обед сегодня давали пару сухарей, поэтому очень даже в тему.

– Хорошо пошла, – крякнул Владимир, выскребая котелок.

Мы были с ним согласны, а я смотрел на опломбированный «личный» ящик. Смотрел, не верил и предвкушал.

– Че там? – не удержался Калюжный.

– Там, Петро, большая радость и колоссальные возможности, – ухмыльнулся я. – Сейчас покушаем, и пойдем это все проверять.

Мы доели, я под взглядами бойцов вскрыл ящик и достал оттуда снайперскую «мосинку», с оптикой на кронштейне.

– Эх, – вздохнул Калюжный.

– Ниче, Петро, найдет и тебе прицел, – пообещал я.

Винтовку я ждал как праздника. Запрос через Кравченко подал еще перед курсами. Потом не постеснялся отправить еще парочку. Ротный присоединял к ним свои ходатайства: мол, боец отличный стрелок, разведчик, оптика в деле нужна. Бюрократия вертела бумагу месяца два – оптических винтовок мало, на вес золота, абы кому не дают. Но Кравченко дожал. И вот – дошло. Радостно.

Снайперка есть, патроны – в наличии, а значит нужно пользоваться. Сначала – пристрелка. Наша вторая линия стояла выше первой – той, что мы утром оставили и которую теперь заняли немцы. Перепад приличный, метров на сорок‑пятьдесят вверх. С нашей высоты их бывшая – теперь немецкая – линия просматривалась как на ладони. Метров четыреста – самое то.

Немцы, заняв первую линию, вели себя пока беспечно – думали, видать, что мы после дня боёв зализываем раны и не до них. Ходили в полроста, перетаскивали что‑то, оборудовали позиции под себя. Хорошие мишени.

Я устроился в щели, на бруствер положил скатку под цевьё, приладился. Прицел ПУ – простой, четырёхкратный, но после мушки это как прозреть. Чёткая картинка, чёткая марка. Мутновато, но более чем функционально.

– Бинокль возьми, Петь, – попросил я. – Будем пристреливать.

Калюжный с трофейным биноклем залег рядом.

Первый выстрел – по немцу, что стоял спиной к брустверу. Пристрелочный. Я взял чуть выше – расстояние немалое. Выдохнул, выбрал спуск. Винтовка ударила в плечо. Немец дёрнулся, но не упал – я видел в прицел, как щепки брызнули из бруствера рядом с ним. Чуть ниже и левее.

– Недолёт, – прокомментировал Петро, глядя в бинокль.

– Недолет и в сторону, – кивнул я. Подкрутив прицел, я прикинул. Первый немец спрятался, но правее, метрах в двадцати, стоит и курит другой.

Винтовка рявкнула, немец сложился пополам.

– В грудь, – заметил Калюжный.

– Можно работать, – откликнулся я, ища следующую цель.

Снова промах. Поправил, и больше промахов из‑за неправильных настроек не было. Я спокойно, методично снимал подставляющихся немцев по всей линии, начав с офицера. Фрицам это было в новинку, но сложить два и два смогли – с криками и суетой начали прятаться и огрызаться выстрелами в нашу сторону.

Я бил не спеша. После месяцев окопов и редких вылазок это был почти отдых. Чистая, почти безопасная возможность выбить часть живой силы, которая в какой‑то момент попрет на нас. Обойма. Пять патронов – четыре цели. Перезарядил. Вторая обойма – ещё четверо. Петро давал поправки, считал:

– Девятый… десятый. Залегли, Васько.

– Вижу, – согласился я.

Третья обойма пошла уже хуже – немцы совсем попрятались. Залегли за бруствером, перестали высовываться. Я снял ещё двоих, замешкавшихся, и всё. Цели кончились. Над их линией – пусто, только редкие каски мелькали, и те осторожно.

– Двенадцать, – подытожил Калюжный. – Хорошая винтовка.

– Хорошая.

Стало неинтересно. По пустому брустверу палить – патроны жечь. Я отполз от амбразуры, снял винтовку с упора.

– На сегодня хватит. Оптика пристреляна, бьёт точно. Завтра продолжим, если высунутся.

– Ниче так пристрелял, – заметил Калюжный. – Считай полвзвода обнулил вместе с командиром.

– Это все она, – я с улыбкой погладил приклад винтовки.

– Дай хоть подержаться, – попросил Петро.

Я дал. Калюжный бережно покрутил в руках, примерился глазом к прицелу и со вздохом вернул.

– Ниче, Петь, прицел неизбежен как победа, – утешил его я и пошел на всякий случай доложить об успехе ротному – пусть напишет, что винтовка за первый же день неплохо себя окупила.

– Скока? – охренел Кравченко.

– Одиннадцать рядовых и один офицер, Павел Степанович, – повторил я. – Спасибо за дар царский, теперь хоть заняться есть чем.

– Играйся, – ухмыльнулся ротный. – Свободен.

Вечером я, как и положено, записал в блокнот потери, расход боеприпасов и прочее. Винтовочку упомянул отдельно, разлиновав таблицу: день и количество убитых врагов. Планку первый же день поставил высокую, а значит нужно стараться не плошать и дальше.

К концу декабря немцы выдохлись. Личный состав считал это почти чудом, а я знал, что двадцать шестого числа наши высадили десант под Керчью и Феодосией. Манштейн был вынужден снять с нашего направления часть войск и перебросить на восток, заткнуть новую дыру.

Давление на нас спало разом. Накаты сделались реже, слабее, а потом и вовсе сошли на нет. Немцы перешли к обороне – закрепились на отбитых рубежах, перестали лезть. Второй штурм Севастополя захлебнулся.

Я знал, что это ненадолго. Знал, что весной фашисты соберутся с силами, а летом навалятся так, что не устоять. Но молчал, как всегда – пусть люди радуются тому, что выстояли. И ведь выстояли – там, где иные бы давно сдались.

Тыла в осажденном Севастополе нет, поэтому на отдых нашу роту отвели во второй эшелон. Прилететь что‑нибудь нехорошее может, но в нашей балке было вполне безопасно и отчасти даже уютно. Основа уюта – баня. Баня удивительная, подземная, оборудованная в штольне – принесли котлы, провели трубы. Пар и горячая вода – что еще нужно после месяца жизни в каменной щели, на морозе, в грязи и со вшами? Правильно – мыло нужно, а оно – там же, где и все блага на свете.