– Я, мужики, в консерваторию, – Колька аж светился. – Вот честно. Выучусь как следует, по‑настоящему. И сыграю однажды в большом зале, на хорошем рояле, чтоб полный зал народу. Дайте только до Вены дойти – говорят, там залы такие, что ахнешь.

– В Вену мы тебя доведем, – хмыкнули с нар. – Ты только рояль по дороге не потеряй, как тот гармошку.

Хата грохнула, растяпа с гармошкой покраснел в третий раз за неделю.

– Я к Марусе, – Калюжный даже зажмурился. – К Марусе, в хату, и никуда больше. Детей заведем, хозяйство. Корову. Буду землю пахать, вечером на крыльце сидеть, и чтоб тихо, и чтоб она рядом.

Гурьев тянул про тайгу, заимку и кедрачи – так, что слушали, разинув рты, мужики, тайги отродясь не видевшие. Федька мечтал открыть столовую, чтоб кормить людей от пуза, «а то навоевался на пустой желудок». Лунарь, посмеиваясь, обещал завязать и зажить честно, «раз уж вы меня, черти, в люди вывели». Кто‑то собирался учиться, кто‑то – вернуться в свою деревню и больше из нее не уезжать никогда.

А потом кто‑то повернулся ко мне.

– А ты, командир? – Гурьев отложил свою тайгу. – Ты‑то чего после войны? Все нас слушаешь, а сам молчишь. Давай, выкладывай.

– Да чего я, – отмахнулся я привычно. – Победим, а там видно будет.

– Не‑е, ты не юли! – подхватили с нескольких сторон, развеселившись. – Все сказали, и ты говори. Герой Советского Союза, а от вопроса бегает!

– Ну ладно, ладно, – я поднял руки, сдаваясь. – Раз пристали. Значит, так. В армии останусь – куда я денусь, дело знакомое, ничего другого толком не умею. Дослужусь потихоньку, звезд на погоны накидаю. Оклад у командира приличный, паек, уважение – чем плохо? Сейчас наваляем нацистам, и больше такой войны как сейчас не будет очень долго. В штабе буду заседать, чаи гонять.

– Скучно, – фыркнул кто‑то.

– Это тебе скучно, а мне в самый раз, – хохотнул я. – Вы прикиньте, мужики. Я кто? Герой Советского Союза. Не покалеченный: руки‑ноги на месте, голова варит. Молодой. А главное… – я ухмыльнулся. – Главное, вы подумайте, какой из меня после войны жених! Герой, при звезде, при должности, целый и невредимый. Да за меня дамы все космы друг дружке выдерут!

Хата грохнула. Мужики заржали, заулюлюкали, кто‑то крикнул: «Ну все, пропали девки!», кто‑то: «Командир, на свадьбу‑то позови!»

– Позову, куда деться, – смеялся я вместе с ними. – Всех позову. Отгуляем как следует. Заживем, мужики.

И тут я осекся.

Осекся посреди своего же трепа, потому что услышал себя со стороны. Я ведь не сочинял это на ходу, чтоб отвязались. Я рассказывал складно, по пунктам, без запинки – армию, чины, жениха, «заживем» – как рассказывают давно решенное. План у меня, оказывается, был. Готовый, продуманный, лежал где‑то на задворках головы – я его туда не клал и в глаза не видел, а он лежал. Пока я в открытую думал, как дожить до завтра, кто‑то там, в глубине, без моего ведома все за меня распланировал.

Мужики заметили паузу и решили, что я расчувствовался.

– Ты чего завис, командир?

– Да так, – я мотнул головой. – Сам удивился. Никогда всерьез не думал – а оно, оказывается, все давно придумано. Само как‑то сложилось. Чудно.

– Это хорошо, – серьезно произнес вдруг Калюжный. – Это правильно, Васько. Значит, жить собрался. А кто жить собрался, тот и доживет – это тебе от меня другая примета.

Гуляли допоздна. Гармошка играла, мужики пели и планировали послевоенную жизнь в теплой прокуренной хате, а за окном стояла морозная ночь, и где‑то далеко на западе догорал сталинградский котел.

А наутро полк снялся и двинулся дальше, на запад, за отступающим немцем. Дорога лежала длинная – через все те необъятные дали, что он занял, через новые реки, города и высоты. Но это была дорога вперед, и шагалось по ней иначе.

Колька щурился на закатную сторону:

– Командир, а до Вены сколько?

Я прикинул – по карте, которую помнил из двух жизней сразу.

– Километров под две тыщи.

– Дойдем, – решил Колька таким тоном, каким сообщают, что до соседней деревни час ходу.

И мы шли.

Выступили через два дня после сталинградской вести, на рассвете. Полк снимался с позиций весь, разом, и наша рота со всеми. Впервые за полтора года – не отход, не переброска, не затыкание дыры. Наступление.

Рассвет был морозный, ясный, розовый над горами. Пар от дыхания сотен людей и лошадей вставал над дорогой облаком, выхлопы движков подкрашивали его темным. Скрипел снег – под ногами, под колесами, под гусеницами. Я шел и ловил себя на том, что смотреть вперед, на запад, не страшно. Там теперь была не смерть. Там была дорога.

Федька гремел кухней и ругался с ездовыми. Лунарь шел налегке, посмеиваясь: свои пожитки он пристроил куда‑то в обоз – куда именно, оставалось интендантской тайной. Колька вел своих салаг и что‑то втолковывал им на ходу. Салаги таращились по сторонам, еще не веря, что идем вперед, а не назад. Бывалые шли молча, привычно поправляя лямки, но шли непривычно, с высоко поднятыми головами, а не неся на плечах тяжесть отступления.

Мы прошли мимо своих старых окопов, мимо каменного квартала, где стояли насмерть, мимо голого поля, на котором жгли немецкие танки. Каждый бугор тут был полит нашей кровью – и у каждого бугра был голос.

У кривой сосны на повороте догнал Журавлёв – усмешка в усы, глаз у прицела: «Не суетись, командир. Пуля суеты не любит». Несу твою винтовку, Тимох. Не суечусь. Равиль вот суетился зачем‑то, ты ему там расскажи, что не надо так.

За второй линией окопов – Аман, рука на моем рукаве: «Стой, командир. Смотри». Смотрю, Аман. Теперь всегда смотрю первым.

У высотки – Дзагоев: «Мужик прожил жизнь не зря, если родную землю отстоял». Отстояли, майор. Твою – отстояли, а теперь и нашу общую освобождать идем.

Из‑за балки – Хасанов, не отрываясь от оптики: «Я его сделаю, командир». Прости, Равиль – не стану рассказывать, что ты ошибся чуть ли не единственный раз за войну, и сразу – навсегда.

С бруствера – дед Пантелей, карабин поперек колен: «Земля, сынок. Она и царя пережила, и этих переживет». Переживает уже, дед. Прямо сейчас.

С крепостной стены – Гнатюк, со стягом в руках: «Пусть с полка видят!» Видели, Тарас. До сих пор видят.

И совсем тихо, из мелкого окопчика – Сенька‑салажонок: «Товарищ капитан, а страшно потом не будет?». Будет, Сенька. Я тебе тогда соврал, а теперь не совру: будет. Но мы дойдем.

Голоса догоняли и отставали, как провожающие на перроне. Я их не гнал и не держал. Мертвых нельзя тащить с собой в наступление – но помахать им напоследок можно.

А вот Гацоев оглядывался долго.

Мы уходили с гор, которые он защищал всю осень и зиму, и в которых остался лежать его майор. Для нас Кавказ был еще одним этапом этой долгой и трудной войны. Для него – домом.

– Отстояли, Тембол, – поравнялся я с ним. – Не пустили немца дальше. Твои горы за тобой остались.

– Остались, – он еще раз оглянулся на синеющие вдали вершины. – И Ахсар в них остался. И другие наши. Хорошая земля, командир. Она их примет – они за нее легли. – Он помолчал и решительно отвернулся от гор. – Ну все. Насмотрелся. Пошли немца бить дальше. За горы я теперь спокоен. Их уже не отдадим.

Больше он назад не смотрел.

Дорога на запад была забита войсками. Куда ни глянь – колонны, машины, орудия, все катилось в одну сторону, на закат, широкой рекой. Я помнил, как осенью меня оглушил масштаб армейской движухи после тесных горных троп. Теперь масштаб был другой: не стянутый в кулак для обороны, а разлившийся вширь, наступающий. Под такой мощью немцу было не устоять – это чувствовалось кожей.

На развилке два потока сцепились – наша пехота и артиллерийские тягачи – и порядок наводила регулировщица с флажками: девчонка лет двадцати построила всех, включая какого‑то полковника в эмке, и полковник подчинился как миленький. Рота проводила ее взглядами с уважением.