— Зачем к ротному?

— Список с мертвого предателя сняли ночью, — ответил я. — Полагаю — с другими предателями.

— Понял, — пропустил меня часовой.

Старлей сидел за столом — как обычно, разгребал бумаги и пил чай.

— Товарищ лейтенант, разрешите доложить, — козырнул я в ответ на вопросительный взгляд.

— Докладывай, — разрешил он.

— Ночью до «нейтралки» сходили, по приказу товарища взводного. Искали секреты, нашли один — мертвый, соседи поработали. В ходе обыска было обнаружено, что один из мертвецов — украинец-предатель. В его планшете нашли тетрадку со списком имен. Полагаю — тоже предателей.

— Показывай, — махнул рукой ротный.

Я положил на стол планшет. Кравченко открыл. Перебрал бумаги. Дошёл до удостоверения мертвого ОУНовца. Замер.

— ОУН.

— Так точно.

— Где они тут?

— Калюжный сказал — «Буковинский курень». С Черновиц. Сидят в тылах у румын, переводчики и связные.

— Угу.

Он залез в удостоверение, нашел рукописный вкладыш, полистал свою тетрадь, чему-то кивнул, закрыл и посмотрел на меня:

— Сидорин. Никому больше не говори. Понял?

— Понял.

— Я сегодня же отправлю в дивизию. К Рудько.

— Это наш особист?

— Да. Капитан ГБ. Сведения потенциально полезные. О наличии предателей на нашем участке мы подозревали, но подтверждений не было.

Кравченко взял со стола портсигар, взял папиросу, закурил.

— В августе мы взяли пленных. Один из них как-то слишком хорошо говорил по-русски. Я тогда подумал — может, и не румын вовсе, а кто-то из них. Передал Рудько. Что Рудько с ним сделал — не знаю, дальше не интересовался. Все?

— Все, товарищ лейтенант.

— Свободен. Если Рудько захочет с тобой сам поговорить, найдет. Не теряйся, а то знаем мы тебя.

— Так точно!

Капитан Рудько появился у нашей землянки на следующий день, к вечеру. Я в это время сидел снаружи, чистил трофейный пистолет. Тот самый, что снял с убитого ОУНовца — оказался маленьким «парабеллумом», 7.65, аккуратный. Я его разобрал, протирал маслом. Хрен Бережному сдам, пусть у меня будет.

Шаги по ходу сообщения — не тяжёлые, ровные. Я поднял голову. Подошёл человек в форме без знаков различия — синие петлицы голубоватого оттенка, выглажены. Сапоги чищены до блеска. Лицо — худое, гладко выбритое, серые глаза без выражения. Лет тридцать пять.

— Сидорин?

— Так точно.

— Капитан Рудько. Пять минут.

— Так точно, товарищ капитан.

Я отложил пистолет, встал. Рудько кивнул в сторону:

— Отойдём.

Мы отошли за нашу землянку. Никого. Рудько сел на бревно, не глядя на меня. Я остался стоять, потому что приказа садиться не было.

— Сидорин. Документы вчера принёс ты?

— Так точно.

— Расскажи коротко: где, когда, как нашёл?

Я рассказал. Не отступая от того, что было: ночная разведка, наткнулись на убитых, сняли всё, что было, принесли. Рудько слушал, не перебивая. Когда я кончил, он молчал ещё секунд десять.

— Сидорин. Этот — Гордиенко Микола — тебе раньше где-то встречался?

— Никак нет.

— В разговорах с кем-либо упоминался?

— Никак нет.

— А название «Буковинский курень»?

— От Калюжного впервые услышал.

— Кто такой Калюжный?

— Так точно. Мичман флотский, в моём отделении.

— Что он рассказывал?

Я повторил, что Калюжный сказал: ОУН, Буковинский курень, переводчики и связные, идут с румынами.

— И всё?

— Всё.

Рудько помолчал. Потом достал из кармана небольшую тетрадку и начал записывать:.

— Сидорин. Что я сейчас скажу — запомни. И передай Калюжному, если найдёшь нужным. Имя Гордиенко — забудь. То есть — помни внутри, но в разговорах не упоминай. Если услышишь, что кто-то называет имя — доложи мне. Через ротного. Понял?

— Понял.

— Если увидишь на каком-нибудь документе или плакате — тоже доложи.

— Слушаюсь.

— Этот человек, — Рудько закрыл тетрадь, посмотрел на меня прямо. — Очень интересный персонаж. Командир сотни в курене — это уровень нашего комбата. И он лично писал инструкции. Видимо, грамотный, образованный.

— Угу.

— А ты, Сидорин, я слышал, тоже грамотный. Читаешь.

— Так не зря Родина ликбезы столько лет проводила и строила лучшую в мире систему образования, товарищ капитан, — ответил я. — Ни одного неграмотного во взводе.

Посмотрев на меня и помолчав, Рудько спросил:

— Детдомовский?

— Так точно, товарищ капитан.

— Что читал в детдоме?

Докопался, блин.

— Да что попадалось, товарищ капитан. Классика, конечно. Про Чапаева, про Революцию…

— Хорошее чтение, — Рудько еле заметно улыбнулся. — Чапаев тебе как, нравится?

— Нравится.

— А Дзержинский?

— Очень, товарищ капитан.

Я отвечал коротко, без иронии. Понимая, что Рудько меня прощупывает. Не сильно, осторожно — но прощупывает. Любой ответ может быть отчётом для какого-нибудь будущего разговора.

— Хорошо, Сидорин. — Рудько встал. — Спасибо за работу.

— Служу Советскому Союзу.

— Будут вопросы — вызову через ротного.

— Так точно, товарищ капитан.

Он пошёл по ходу сообщения. Не торопясь, ровно. Шаги затихли. Постояв еще минуту, я опустился на бревно и выдохнул. В этот раз пронесло, и не факт, что будут другие «разы», но все равно тревожно. Занятный факт — быть смелым на войне мне гораздо легче, чем быть смелым в разговоре с как бы своим спецслужбистом.

Я вернулся к землянке. Калюжный сидел там и лузгал семечки из мешочка.

— Ну?

— Особист приходил.

— А.

Он не спрашивал больше. Я сел рядом.

— Петь.

— М?

— Бандеровцев увидим ещё.

— Угу. Не сомневайся.

— Чего раньше не говорил про них?

— Та я ж не знал, шо они тут. У меня под Очаковом таких не было, и в Севастополе не слыхал.

— А вообще откуда знал?

— В Севастополе казак один с Кубани служил, рассказывал про их. Он по украинским газетам читал, в Польше до войны такие издавались. Знал, шо организация. Что они с немцами связались — не знал, пока не услышал в августе тут.

— А чего мне раньше не сказал?

— А чего тебе говорить? Тебя оно касалось до этой ночи?

— Не касалось.

— Ну вот.

Логично.

— Петь.

— М?

— А если они тут, с румынами — значит, могут уже в Одессу через нас идти?

— Могут. Не одни они, конечно. С немцами тоже придут. Тут стой — оборона держится, что может, столько и держится. А потом, если уйдём — они в город войдут.

— И в Одессе будут.

— И в Одессе. Долго будут.

Я смотрел на закат за линией наших позиций. Закат был розовый, с прожилками тёмно-синего — осень. Уже не такой, как в августе.

— Васько.

— М?

— Тебя это лично трогает чего-то?

Я подумал. Калюжный не зря спрашивал — почему-то моё внимание к этой теме его насторожило.

— Нет, Петь. Просто непривычно.

— Что непривычно?

— Что у врага ещё и наши есть. Которые в спину пальнут не задумываясь.

Хорошо понимаю.

— Главное — не путать, — продолжил Калюжный. Враг есть враг, своя сволочь есть своя сволочь. Их и тех бить надо.

— Угу.

Калюжный поделился семечками. Мы лузгали и смотрели на закат. В голове у меня крутилось одно имя. Гордиенко Микола Петрович. Тридцать три года. Командир сотни. Грамотный, образованный.

Где-то здесь.

Сука.

В начале октября нас перевели чуть восточнее, к селу Болгарка. Перед уходом из-под Татарки Бережной коротко предупредил: «Готовимся, мужики. Серьёзно». На новых позициях работа началась с первого же часа. Окопы тут были плохонькие, копали в спешки, летом. Бруствер невысокий, ходы сообщения мелкие, ни одной нормальной ниши под боеприпас. Кравченко прошёл по линии, остановился у нашей ячейки:

— Сидорин.

— Я.

— Чего видишь?

— Окопы под расширение, товарищ лейтенант. Бруствер досыпать, ходы сообщения углубить минимум по колено, блиндажей нет вообще. Это первое. По расположению — правый фланг открыт, складка справа простреливается, нужны секреты.