– Командир! – орал он мне между очередями, скалясь. – А правда, что в раю кормят⁈

– Правда! – орал я. – Только за карточками в очереди стоять долго!

– Тогда подождём! Тут пока веселее!

И в этот момент в его позицию попало. Я не видел чем – миномётной миной, снарядом, не знаю. Видел только, как там, где секунду назад были Гонтаренко со своим пулемётом, встал куст огня и земли, а когда он опал, не было ни Гонтаренко, ни ZB. Ничего не было. Воронка и разбросанное железо, в котором уже не опознать ни человека, ни оружие. Их разнесло вместе, пулемётчика и пулемёт, в одно мгновение, насовсем, и только второй номер‑Колька, ошеломленно трясущий головой на дне щели, напоминал о том, что расчет в третьем отделении все‑таки был.

Я смотрел на это место полсекунды – больше не позволяли прущие на нас враги – и поймал себя на том, что в голове страшно и пусто щелкнуло: замолчал. Гонтаренко замолчал. Я привык к его непрекращающемуся трёпу, по которому, как по пульсу, измерял общий уровень морали личного состава: пока Гонтаренко шутит – держимся.

Колька что‑то кричал, я кричал в ответ – «хвата винтовку и работай» – и решил не выяснять, кого мне будет не хватать больше: пулеметчика или его инструмента.

– Хасанов! – заорал я. – Держи лощину чем есть! Пулемёта нет!

– Понял! – откликнулся Хасанов, и третье отделение переключилось на винтовки и гранаты, латая дыру, которую оставил молчащий теперь ZB.

Лощину держали уже не свинцовым ливнем, а прицельным огнём поодиночке, с пугающей скоростью сжигая оставшиеся патроны. Немцы это почувствовали и усилили давление прямо по центру – там, где раньше не давала стена железа.

К полудню стало ясно, что одним огнём не удержим. Их было слишком много, наших слишком мало, а патронов ещё меньше. Цепь дошла до броска, и над нейтралкой поднялось то, чего я ждал и не любил больше всего:

– Nahkampf!!!

Немцы выпрямились, ускорились, пошли в штыки. Мы поднялись навстречу, потому что остановить их пулями было невозможо.

– Гранаты!!! – скомандовал я. – До конца! Россыпью! Все! И в штыки!

Полетели последние гранаты. Меньше десятка на всю роту – слёзы. Вдоль бруствера грохнуло, выкосило и отбросило передних, и мы с фашистами сошлись.

Перед сшибкой я успел сжечь остатки диска ППШ, врезал запрыгнувшему в щель немцу прикладом, встретил другого ножом Гарика и подхватил «Мосинку» со штыком – ей удобнее.

Первый налетел сверху, с бруствера, я принял его на штык снизу, в подреберье, провернул и сбросил с лезвия пинком – выдёргивать некогда, штык вязнет. Развернулся на хруст за спиной. Второй замахивался прикладом, широко, как дровосек. Дал ему довести замах вхолостую – шагнул внутрь, под руку, и достал гарькиным ножом под челюсть. Тёплое плеснуло на запястье. Перешагнул, не глядя.

Дальше время порвалось на куски. Приклад в чьё‑то лицо – кость подалась мягко. Уход с линии, кто‑то промахнулся штыком и провалился вперёд – подсёк его ногой, добил каблуком в шею. Кто‑то повис на спине – я спиной же впечатал его в стенку окопа, раз, другой, пока не разжал руки. Подобрал чужой карабин, ударил прикладом наотмашь. В ушах – свой собственный хрип и мат на двух языках вперемешку, и больше ничего, ни команд, ни выстрелов прицельных, только полуметровая дистанция, на которой живёшь, пока двигаешься быстрее соседа. Я двигался быстрее.

Где‑то слева, в первом отделении, дрался Дёмин.

Я увидел его на долю секунды когда добивал подвернувшего ногу и пытающегося спрятаться на дне щели немца. Дёмин был спокоен, как всегда – бил методично, без суеты, так, как привык делать всё еще когда только начинал работать на своем заводе. Рядом с ним держался Гурьев, сибиряк, здоровенный, охотничьи спокойный даже в этой каше. Мужики работали спина к спине, и вокруг них успело образоваться кольцо из убитых врагов.

Сбоку, из слепой зоны Демина, вышел фашист и всадил сержанту штык под ребра. Я был далеко, был очень‑очень занят парой врагов, поэтому ничем не мог помочь и даже не смог нормально досмотреть до конца – успел увидеть только как Гурьев развернулся, снес прикладом немца, добил его штыком и продолжил встречать сыплющихся через бруствер врагов.

В этот раз мы выстояли. Не потому, что были сильнее, а потому что отступать было некуда и незачем. Оставив за собой засыпанную серыми телами нейтралку, немцы откатились зализывать раны и копить силы для следующего удара. Я знал, что они не остановятся – будут приходить раз за разом, страшно умываться кровью, но и нам платить придется.

Я сидел на дне окопа, выжатый, в грязи, нагаре, чужой и своей крови, с Гариковым ножом в руке, убрать который не нашел сил. Сидел и считал. Контуженного – нет. Гонтаренко – нет, и пулемёта нет. Дёмина – нет. И ещё пятерых из роты нет – доложили уже. За один день. День, когда у нас были гранаты и патроны. Завтра…

– Командир, – подсел тяжело дышащий, красующийся рассеченной бровью Гурьев. – Дёмина жалко. Хороший мужик был.

– Земля пухом, – тихо отозвался я.

– Я отомстил, командир, – Гурьев показал разбитые костяшки. – В кашу.

– Видел, – кивнул я.

Помолчали, боец протянул мне трубку Дёмина:

– Возьми, командир. Тебе солиднее будет.

Я взял – не для солидности, а потому что так – правильно. Аккуратно убрав трубку, решил:

– Ты вот что. Пацанов найди, Кольку с Федькой. Передай, чтобы вместе держались. Рядом с тобой и Хасановым.

В стороне, над уничтоженным пулеметным гнездом, плакал Калюжный, который сегодня потерял еще одну нить, связывавшую его с флотом.

– Херово без пулемета будет, – раздался с другой стороны голос Реваза. – Осиротело третье.

– Прорвемся, – бодро ответил ему голос Гурьева. – Федька, давай за мной – приказ командира.

Где‑то стонали раненые. Зубкова и ее санитары уже ползали по позиции, разбирая, кого ещё можно вытащить. Бледный, со следами крови под носом, Колька молча слушал Гурьева и равнодушно смотрел на Федьку. Гудит голова поди. Хасанов молча обходил третье отделение, считал своих, поправлял оружие у живых. Бой закончился, и жизнь стремительно возвращала свое – так, как умела: подбирая, перевязывая и бережно собирая остатки патронов.

Я поднялся – моя усталость не повод класть на должностные обязанности. Прошёл по линии, поговорил с каждым отделением, посчитал патроны – совсем мало, и больше взять негде. Дальше нашел Федьку с Колькой и передвинул их чуть правее – дырки от погибших нужно латать живыми.

Когда стало темнеть, я понял, что мы пережили первый день третьего штурма. Первый из многих, и уже настолько тяжело, что пальцы никак не хотят отпускать рукоять ножа. Я достал блокнот. Записал убитых. Вырвал лист, перенес имена туда – получился рапорт. Получится ли отправить? Жизнь покажет.

Где‑то за хребтом немцы уже готовились к завтрашнему дню, а мы просто доживали ночь, чтобы утром вновь цепляться за перемолотые снарядами камни до последней капли крови. Вражеской, конечно – по своей мерить нельзя.

Я лёг прямо на дно окопа, подложив под голову руку и закрыл глаза. В ушах стоял звон, перед глазами – ободранный, обгоревший куст на месте бывшего пулеметного гнезда. Уснул мгновенно.

Девять дней агонии Севастополя слились в один бесконечный. Немцы приходили каждое утро, умывались кровью, откатывались, но лишь затем, чтобы прийти снова. С каждым днем нас становилось меньше. Усталость и голод копились, и единственной возможностью продержаться следующий день стали ночные вылазки на «нейтралку» за патронами. Немцы не слепые, и старались нам мешать – вылазки стоили роте шестерых.

Каждый день кольцо сжималось. Мы пятились – не бежали, а именно пятились, отчаянно цепляясь за каждую складку, за каждый камень и взимая за каждый метр огромную цену. Но – пятились. Пятились потому, что держать было нечем и некем.

К исходу девятого дня от моего взвода осталась горстка. В других взводах ситуация не лучше. Легендарная Чапаевская дивизия стояла до конца. Стояла там, где стоять было почти невозможно. Стояла насмерть. Я знал, что так будет. Знал с самого начала, но это конечно же не помогало – знать, что город падет и наблюдать это из первых рядов без возможности что‑то изменить – разные уровни тяжести, и вторая давит несоизмеримо сильнее.