– Да так, – скромно отмахнулся Хасанов.

– Да ящиком придавило, – ухмыльнулся привычно‑расстроенный тем, что его не взяли на ходку, Колька. – С утра сегодня разгружать помогали. Ноготь всмятку, оторвать пришлось.

Гурьев усмехнулся и ткнул локтем Равиля в плечо:

– А мы‑то думали ты заговоренный – с Одессы до сюда считай ни царапины, а тут – ящик.

Гоготнули.

– А может, Равиль, ты и раньше ранился, но там, где показывать стыдно?

– Где кончики! – добавил Федька, который тоже расстроился, что его дома оставляют, но радовался тому, что оставляют не его одного.

Грохнули.

– Лишь бы кончики стрелять не мешали, – ухмыльнулся Хасанов.

Ко смеющимся нам подошел Гацоев. Относительно молодой, лет тридцати, с перебитой пополам левой бровью. Невысокий, коренастый, походка выдает привычку ходить по всему на свете, кроме ровной дороги. Неторопливо приблизившись, он поправил висящий за спиной карабин, оглядел нас и козырнул мне:

– Здравия желаю, товарищ капитан.

– Вольно, – козырнул я в ответ и протянул руку. – Василий.

– Тембол, – представился он в ответ.

– Тимофей, – представил я Журавлева. – Антон, – представил Гурьева. – Равиль. С нами пойдут. А это – Колька, Петро, Лев, Федор. Сегодня не с нами, но в душе – всегда.

Поручкались, посмеялись, Гацоев отвесил:

– Будем знакомы. У нас говорят – сперва имя к руке прилипает, а потом уже человек к сердцу.

– Кто еще пойдет? – спросил я.

– Гнатюк пойдет, – ответил лейтенант и улыбнулся на Гурьева. – Такой же здоровяк, трофеи носить.

– А че это «носить»? – ощерился Гурьев. – Носить любой дурак может, а мы добывать приучены.

В горы пошли затемно. Гацоев шел первым. Шел хорошо – даже не «шел», а как будто водой тек: склон наперед чувствовал, осыпь обходил раньше, чем она начиналась, ноги порой ставил так и туда, что я даже не сразу понимал зачем. Но – понимал, смотрел и учился.

К кошаре подобрались на рассвете. Залегли за камнями, оглядели. Кошара лепилась к склону – низкое каменное строение под скальным козырьком, крытое плоской кровлей из камня и дёрна. Когда‑то тут держали овец, теперь – егерское добро. У входа, привалившись к стене, сидели двое часовых, курили в кулак. А выше, на скальном выступе, шагах в полусотне, на фоне неба темнел силуэт наблюдателя. Не заметили бы, но лежать на холодном камне егерь не захотел – выбрал личный комфорт, сел на камушек. Но позиция отличная, все подходы видно.

– Этого в первую очередь, – шепнул я.

– Я сделаю, – вызвался Гацоев.

– Делай, – подтвердил я.

Горец тихо уполз в темноту. Равиль спокойно смотрел ему вслед. Заметив мой взгляд, шепнул:

– У меня прадед пластуном был. В Кавказскую джигитов насмотрелся. Рассказывал – джигиты бывают нормальные и воздушные. Сейчас посмотрим, из каких наш лейтенант.

Мы лежали и ждали. Я потерял Гацоева из вида почти сразу, только иногда мелькала едва заметная тень между камней. Наблюдатель наверху спокойно сидел, не чувствуя приближения проблемы. Раз – фигура на выступе качнулась, осела набок и пропала за камнем.

Хасанов рядом со мной едва слышно хмыкнул:

– Не воздушный.

Ждать возвращения Гацоева не стали – снятый наблюдатель как бы запустил таймер, с каждой секундой которого вероятность проблем возрастала. Я жестом скомандовал Хасанову и Журавлеву идти снимать часовых. Мужики ползком подобрались с двух сторон, и мы увидели как у входа в кошару поднялись две тени. Немного возни, приглушенных стонов в зажавшие рты ладони, и все было кончено. Как раз к этому моменту к нам присоединился Гацоев, и мы всей группой подошли к кошаре.

– Не стал резать, командир, – кивнул на лежащего у его ног егеря Журавлев. – Может пригодится язык?

– Может, – согласился я. – Связать, кляпом заткнуть. Остальные – вперед, – кивнул на кошару. – На растяжки проверить.

Все еще не модно, но мало ли.

Внутри кошары было темно, пахло овчиной, прелым сеном, оружейным маслом и кожей. Сложено было много всякого. Ящики с боеприпасами, горное снаряжение – верёвки, крючья, кошки, тёплое тряпьё. Немного жратвы, чуть‑чуть гранат, один бинокль в дополнение к тому, что Гацоев снял с наблюдателя и повесил себе на шею, мешок махорки. В углу, под брезентом, нашлась рация, а рядом с ней – пара журналов и тетрадка с немецкой письменностью. Надо брать.

– Гнатюк, рация на тебе. Неси как дитё родное.

– Дотащу, – пробасил Гнатюк, принявшись прилаживать рацию на спину. Я полистал бумаги: столбцы цифр, слова и куски предложений в журналах. В тетрадке – самодельные планы и карты и куски карт типографских, которые хозяин тетрадки не поленился аккуратно вклеить и нанести сверху пометки. Все в планшет, авось пригодится.

Упаковывая добро, бойцы жевали шоколад и тоскливо смотрели на фляги с характерным запахом. После дела разрешу по чуть‑чуть, а пока сухой закон.

– Богато нынче егеря живут, – заметил Гурьев. – Мы там кашу пустую с сухарями жрем, а они – жируют.

– Теперь и мы пожируем, – ответил Журавлев. – Делись давай, не жмись!

Рассовав нужное по мешкам, вещмешкам и ящикам, мы распределили груз – Гурьеву достался вещмешок занятого рацией гнатюка. На прощание я по доброй традиции поставил пару растяжек внутри кошары и оставил взрывной привет под трупом часового. Хотелось отправить Гацоева наверх, поставить растяжку под труп наблюдателя, но мы и так долго здесь копались.

Уходили быстро. Пленный к этому времени очухался – повели его в середине, со связанными руками. Гурьев для понятливости поигрывал ножом рядом с боком нациста.

– А че не привязали? – спросил он. – Раньше ж привязывали.

– Так то на равнинах, – ответил я. – А тут вдруг в пропасть сиганет? Нацика‑то не жалко, а такого лося как ты пойди‑сыщи.

На гребне, там, где несколько часов назад мы прошли по узкому карнизу, тропа осыпалась. Кусок сошёл – то ли подмыло, то ли подморозило, а потом подтаяло, но над пропастью зиял провал в несколько шагов. Не перепрыгнуть, не обойти по стенке.

– Привал, бойцы, – скомандовал я и полез в планшет за картой. – Тембол, подойди, подумаем.

Гацоев подсел рядом, я начал раскладывать карту, а Гнатюк опустил рацию, устало выдохнул и покосился на Гурьева:

– Хорошо тебе. Фрица на нож посадил, да веди, а я эту бандуру при.

– Так поменяемся давай, – ухмыльнулся Антон. – Сказал бы сразу, что тяжело тебе…

– Вот сюда спуститься можно, – показал на карте Гацоев. – Осыпь, но пройти можно. Дальше низом, вдоль ручья. Дольше на пару часов получится, зато надежно.

– Веди, – кивнул я, сворачивая карту.

– Кому «тяжело» дома выясним, – фыркнул Гнатюк. – На руках побороться не зассышь?

– Было бы чего ссать, – гоготнул Гурьев.

Достав из кармана галету, он отломил кусочек, отодвинул кляп с лица пленного и сунул галету тому в рот:

– На, подкрепись, уберменш.

Пленный затравленно косился, но жевать принялся исправно.

– Разжиреет, – лениво заметил Журавлев. – Не кормил бы больше, а то ногу подвернет – как потащим?

К своим вышли чуть за полдень. Усталые, гружёные, с языком, с рацией, с полными карманами трофейного добра. Удачно и бескровно сходить – редкость, но она случается.

Мы сдали пленного, рацию, боеприпасы с гранатами, я распустил группу отдыхать и в компании Гацоева пошел докладывать Дзагоеву. Тот первым делом задал Гацоеву пару вопросов по‑осетински, тот ответил, козырнул майору и оставил нас вдвоем.

– Докладывай теперь по порядку, – велел Дзаговев.

Я доложил.

– Добро, – кивнул майор. – Все бы так с первой задачей в наших горах справлялись. Свободен.

Семен Маркович Боровой у нас старший политрук. С ним мы знакомы шапочно – после нашего «переезда» из Крыма перекинулись парой слов, и он пообещал «когда Рудько одобрит» собрать народ для нашего с мужиками рассказа о случайном подвиге. Исполнить угрозу он решил на следующий день после нашего возвращения с рацией и языком, по расписанию вечером как раз должна быть политинформация.