Кабан выломился на прогалину. Он был огромен. Не та свинья, что я представлял – настоящий лесной секач, чёрный, щетинистый, с горбатой холкой, с кривыми жёлтыми клыками, выпирающими из пасти. Маленькие злые глазки, заляпанный землей пятак. От него шибануло диким, тяжёлым звериным духом. Он вылетел на прогалину, увидел меня – и не свернул. Гурьев был прав: кабан попёр прямо, на того, кто перед ним, набычившись, набирая ход, и земля, кажется, загудела под его копытами.

Всё во мне заорало – беги. Здравый смысл, инстинкт, всё. Но я стоял. Вжал кол в землю, навалился, целя остриём под грудину налетающей туше, и держал, держал, держал, глядя в эти бешеные маленькие глазки.

Он налетел.

Удар был такой, что меня едва не сшибло. Кол вошёл в грудь зверя, тот насадился на него с разгону, всей тушей, всей дурью своей, и забился, страшно заверещал, задёргался. Сила в нем была чудовищная, кол ходил ходуном, остриё рвало кабану нутро, а он пёр вперёд, на меня, не понимая, что насажен, пытаясь достать клыками, и клыки эти лязгали в полуметре от моих ног. Я держал. Упёрся, навалился всем телом, ногами в землю, и держал эту бьющуюся, визжащую, исходящую кровью и яростью тушу, и чувствовал, как кол вот‑вот вывернет, как руки рвёт из суставов.

– Держи, командир! Держи!!! – орал откуда‑то Гурьев.

Секач рванулся вбок, и кол повело – вот оно, то самое, чего боялся Гурьев. Ещё чуть – и зверь сорвётся, и тогда он меня достанет, вспорет. Я зарычал и навалился изо всех сил, выворачивая кол обратно, удерживая морду зверя в землю.

Сбоку подлетел Хасанов. Быстро скользнув к бьющейся туше, он отбросил кол, поднырнул под клыки, в движении выхватывая нож, и всадил в сердце по самую рукоять. Кабан дёрнулся всем телом, заверещал тоньше, и вдруг разом обмяк, осел, завалился набок, суча копытами, и затих. Из‑под него растекалась тёмная дымящаяся кровь.

Я стоял, держа кол, не в силах разжать руки. Меня трясло.

– Взяли! – заорал Гурьев, выбегая на прогалину, и лицо у него было счастливое, как у пацана в новогоднюю ночь. – Взяли, командир! Чисто взяли! Ах ты ж, какой секач! Пудов на десять! Да тут мяса!..

Он суетился вокруг туши, а я разжал руки, отпустил кол и сел прямо на землю, потому что ноги не держали. Хасанов отошёл, вытирая нож о траву, невозмутимый, будто и не он только что нырял под клыки.

– Спасибо, Равиль, – сказал я ему.

– Да че там, общее дело, – отмахнулся он.

Кабана разделывали уже в сумерках, при свете укрытого костра, и это была работа, которую делали с радостью, с азартом, какого я давно не видел в людях. Гурьев распоряжался – как свежевать, как разделать, что коптить, что солить, что съесть сразу. Туша и впрямь была огромная, мяса вышло прорва – нам на неделю, а то и больше, если с умом.

В ту ночь мы наелись так, как не наедались с самой комендатуры. Жарили на углях свежую кабанятину, крепко сдабривая солью, и она шкворчала, капал жир, запах стоял такой, что кружилась голова. Ели молча, целиком погрузившись в процесс, отъедаясь впрок, отъедаясь за все голодные дни.

– А шо, Васько, – сказал Калюжный, обгладывая ребро. – Может, ну его, тот фронт? Останемся тут, в горах. Гурьев нас кабанами кормить будет, Лёва – мосты немцам ронять. Не жизнь, а малина.

– Деградация до примитивного социально‑экономического базиса в виде охоты и собирательства, – усмехнулся политрук.

– А шо – плохо разве? – улыбнулся Калюжный. – Первобытный коммунизм – тоже коммунизм.

Посмеялись.

– В горах – так себе, – заметил Гурьев. – Нам бы в тайгу!.. – мечтательно зажмурился. – Вот где природная кладовая – ежели уметь, лес всегда прокормит.

– Та ну, – отмахнулся Петро. – Богаче Кубани края нет.

Я глодал кабанье ребро, слушал разговор и не думал о завтрашнем дне. Сегодня мы живы, сыты, а это – почти счастье.

Мы осторожно, как всегда в последние дни, цепочкой шли через буковый лес. Я впереди, за мной Хасанов, дальше остальные. Где‑то в середине цепочки Мальцев вполголоса рассказывал Кольке про первобытный коммунизм, не забывая ругать педагогов из школы пацана. Лес стоял тихий, пятнистый от солнца.

Раздвинув кусты, я вышел на прогалину и замер – на той стороне, в полусотне шагов, из‑за деревьев нам навстречу выходила цепочка немцев. Хасанов уперся в мою выставленную за спину руку, а я очень надеялся, что вот эти вот двенадцать егерей нас не заметят. Тщетно – взгляд переднего коснулся меня и, прежде чем он успел осознать увиденное, я уже летел на землю, направляя трофейный автомат на врагов и крича:

– К БОЮ!!!

Перебив свой крик и переднего немца короткой очередью, я перекатился за камень, чувствуя как справа, слева и над головой свистят пули и видя краем глаза, как за деревья и камни ложатся мои.

– Рассыпаться! Не подставляться!!! – орал я, пытаясь переключать вражеские очереди и огрызаясь в ответ одиночными.

Прогалина взорвалась огнем. Незапланированный бой на пистолетной дистанции – это не война, это драка насмерть, в которой тактика, приказы и все остальное теряют смысл, время растягивается и одновременно спрессовывается, разница между жизнью и смертью умещается в доли секунды, и скованное адреналином тело всем своим естеством пытается сделать единственное – достать врага раньше, чем он достанет тебя.

Здесь весь опыт прошлой войны заработал в полную силу – и для меня, и для моих бойцов, которых я не ленился гонять долгими месяцами.

Я перекатился за бук, поймал в прицел выцеливающего Кольку немца, срезал его короткой очередью и перекатился снова, за камешек, чтобы повторять снова и снова, потому что остановка – смерть.

– Хасанов, правый край держи!! – орал я между очередями. – Гурьев, граната, по центру!!! Колька, не лежи, перекатывайся, мать твою!!!

Бойцы работали, оправдывая этими страшными секундами месяцы тренировок. Хасанов бил с правого края, коротко, прицельно. Гурьев метнул гранату, и она грохнула в гуще немцев, выкосив сразу нескольких. Колька, бледный, но не растерявшийся, перекатывался и стрелял, как я учил, не залипая на месте. Калюжный с Хасановым взяли немцев в два огня.

Перекатившись в очередной раз, я краем глаза увидел, как из затылка высунувшегося из‑за дерева политрука брызнуло темным, тело начало заваливаться, но времени на осознание не было. Ласточкой сиганув в кусты, я перекатился, швырнул в сторону немцев гранату, и под ее взрыв на полусогнутых сместился метра на три левее. Позиция оказалась отличной, и я смог достать двоих, прежде чем оставшиеся заметили и перевели огонь на неуютно‑маленький камень, за который я залег.

Что‑то ударило меня по голове сбоку – резко, горячо, как плетью. В первый миг я решил – всё, в голову, конец. Рука метнулась – и нащупала кровь, много крови, заливающей шею и плечо, и рваное мясо там, где было ухо. Нормально, работаем!

Бой длился минуты три, а потом кончился – так же резко, как начался. Последний немец дёрнулся и затих под огнём Хасанова, и на прогалине вдруг стало тихо, оглушительно тихо после грохота, только звон в ушах да чьи‑то стоны.

– Доложить! – просипел я, утирая кровь, которая всё текла. – Кто цел⁈

Целы были не все, но живы – почти. Кольку зацепило по руке, вскользь, царапина. Калюжному осколком посекло щёку, кровил, но держался. Степану поцарапало ребра слева – шипел, матерился, но двигаться мог. Гурьев отделался ссадинами. Лев цел. Хасанов цел, как заговорённый. У меня – ухо, точнее, то, что от него осталось.

Политрук лежал на краю прогалины, за деревом, там, где упал в первые секунды боя. Головы, считай, не было.

– Некогда! – одернул я метнувшегося к политруку Гурьева. – Шмонаем немцев и уходим!!! Быстро, щас сюда весь Рейх нагрянет!

Ужасно, похоронить бы Семена Игнатьевича, но у нас нет времени на такую роскошь как горе, придется скорбеть потом, когда оторвёмся. Если оторвёмся.

Трофеи собрали быстро – автоматы, патроны, гранаты. Бросили часть своих «мосинок». Главный трофей – пулемет MG‑34, без станка, на сошках. Тяжелый, и думаю немцам по горам его таскать не больно‑то нравилось. Ничего, они терпели, значит и мы потерпим – пулемет очень нужен.