Немцы уходили.

Дзагоев встал рядом со мной в проломе и мы долго, молча смотрели.

– Сломали хребет, – наконец озвучил он и ушел.

Улица перед нашими домами была завалена немцами – столько, сколько я не видел за всю оборону. Они лежали грудами там, где их положил последний накат, вперемешку с горелым железом. За два дня немец оставил здесь целый полк, а мы – тех, кого теперь относили на пустырь, в общую могилу.

Мы выстояли. Я стоял в проломе, чёрный, оглохший, смотрел, как немец уходит из квартала, и не чувствовал ничего похожего на радость – только огромную, до дрожи в коленях, усталость и глухую пустоту там, где полагалось быть торжеству. Мы удержали Орджоникидзе. Южный поход немца выдохся здесь, на этих камнях, окончательно. Но между сегодняшним днем и победой стояло еще много, очень много тяжелого и опасного труда.

Хоронили на другой день, в затишье, когда немец окончательно ушёл и на квартал опустилась непривычная, звенящая тишина. Полночи копали общую могилу на пустыре за домами, долбя и разогревая кострами мёрзлую землю. Она поддавалась плохо, и работа шла медленно. Относили туда своих – тех, кого за два дня набралось столько, что общая могила вышла очень длинной. Пантелея положили вместе со всеми.

– Антисоветчик, а мужик был что надо, – заявил Гурьев.

– Та шо там «советчик» – «не советчик», на зависть молодым воевал, – согласился Калюжный.

– Прикладом машет, – ухмыльнулся Хасанов. – А треск от локтей аж до Урала!

Уважительно посмеялись – крепок был дед, реально на зависть многим. Я взял горсть холодной земли, бросил в могилу:

– Прощайте, мужики.

Другие сделали так же. В конце подошел Боровой. Я стоял чуть в стороне и видел, как политрук подошёл к краю, постоял над телом деда, а потом молча, ни на кого не глядя, достал из планшета и положил Пантелею на грудь, вниз, на комья земли, не шибко толстую пачку бумаг. Я краем глаза выхватил обрывки строчек на верхнем листе: «…ведёт антисоветские разговоры…», «…монархист, открыто жалеет о царе…», «…сомневается в командовании, разлагает молодых…», и ещё, и ещё, разными почерками, за разными подписями.

Доносы, которым Боровой не дал хода. Может и дал бы, но – потом, когда заметать дедов характер под ковер под предлогом необходимости держать Орджоникидзе стало бы дальше невозможно. Но – не дал, и теперь они уходят в земля вместе с сильно ностальгирующим по своей молодости Пантелеем.

Боровой выпрямился, отряхнул руки, встретился со мной взглядом на одно короткое мгновение и пошёл прочь, ровный, застёгнутый на все пуговицы. Я смотрел ему вслед и думал о том, что в масштабах фронта не знаю, но лично мне с политруками с самого начала везло.

Могилу засыпали. Кто‑то воткнул в изголовье дощечку. Орджоникидзе выстоял. Немец покатился назад, а нам предстояло идти за ним.

Немцы уходили, фронт на нашем участке замер, и роту отвели в ближний тыл – в такое же разбитое село, как десяток тех, через которые мы прошли, только теперь было по‑настоящему тихо. Настолько, что можно выдохнуть, встать в полный рост, развести огонь и не прислушиваться в ожидании свиста снарядов.

Рота поредела так, что я старался не смотреть на строй целиком – смотрел на людей поодиночке. Как и всегда. Как привык еще там.

Первые дни ушли на то, без чего человек на войне перестаёт быть человеком: помылись, отоспались, отъелись горячим из полнехоньких, жирных котлов, зашили и залатали, что могли. Пополнение пришло на второй день – им с нами придется гнать немца до победного конца. Колька принял часть из них в свой взвод, оглядел так, будто прикидывал, скольких сумеет провести через первый бой живыми, тряхнул головой и молча повёл показывать, где что.

Один из новеньких отличался – пока остальные жались друг к дружке и таращились на нацепленные старожилами и мной награды, этот стоял спокойно, лениво и цепко сканируя окружающее пространство с предельно независимой, но в рамках устава, рожей. Мелкий, жилистый, руки узкие, пальцы длинные и чуткие – не крестьянские и не рабочие, а какие‑то отдельно живущие.

Минут через десять Антонов из третьего взвода бросил клич – пропал кисет. Ухмыльнувшись, длиннопальцевый вразвалочку подошел к нему и протянул пропажу:

– Вон там нашел, – кивнул куда‑то за спину. – Твой?

– Мой, – подозрительно посмотрел на него Антонов.

– Не теряй больше, – щербато улыбнулся подозрительный новенький.

Все встало на свои места, я подошел к нему:

– Вор?

– Честный бродяга, товарищ командир, – шаркнул тот ножкой.

– У своих только крысы воруют, так? – посмотрел я ему в глаза.

Озарив деревню улыбкой, он кивнул:

– Совершенно верно, товарищ командир! Если бы не опомнился – подкинул бы обратно в карман тихонько. Так, от скуки.

– Зовут как?

– Филька Сивый в миру. Но лучше – Лунарь.

– При луне? – догадался я.

– При луне, товарищ командир. Форточник я. По окошкам, по этажам, где повыше да потемнее. С пяти лет при деле, как воры на вокзале сироту подобрали, так и пошло.

Не рисуется и не стыдится – просто излагает специфическое портфолио.

– Значит, ты бывший штрафник и есть, – вспомнил я документы.

– Кровью искупил, товарищ командир, – почти без иронии козырнул он. – Разрешите собирать честно добытые в бою трофеи?

– Куда без этого. Только поглядывай, чтобы никто ничего не терял – народ порой рассеянный бывает, – выдал я ему напутствие.

Жизнь понемногу возвращалась в свою колею – в ту нехитрую колею, что складывается у солдата в затишье. По вечерам в самой большой хате резались в карты и в домино, спорили, травили байки, и байки эти с каждым пересказом обрастали такими подробностями, что за неделю оборона бугра превратилась в эпос, а сам рассказчик – в былинного героя. Кто‑то чинил у печки сапоги, свои и чужие, и брал за работу табаком. Кто‑то писал письма, слюнявя карандаш и мучаясь над каждым словом. Кто‑то просто спал по пятнадцать часов кряду, отсыпаясь за все бессонные ночи разом. Мелочь, ерунда – а из этой ерунды и складывается то, ради чего человек хочет жить дальше.

На третий день привезли почту.

– Месяц не было, мать их, совсем мышей не ловят! – бурчали истосковавшиеся по родным и близким мужики и вскрывали полученные от Борового конверты прямо сразу, дрожащими от нетерпения руками.

Все как один напряженно пробегали текст глазами по диагонали, а потом, в зависимости от увиденного, светлели и каменели лицами. Дальше – долгое, вдумчивое чтение, от которого часть лиц менялась. Пришло письмо и мне, и я сделал так же – пробежался, улыбнулся рисункам и старательному почерку, и присел на крылечко, под почти теплое солнышко, немного сочувствуя тем, кто уныло расходился с пустыми руками – в этот раз ничего.

Ребята писали всей оравой, по очереди, разными руками. Спрашивали, как я воюю и много ли перебил фашистов. Рассказывали свои новости – кто заболел, кто выздоровел, кому сшили новые валенки. А в конце шло то, от чего у меня перехватило горло.

«Дядя Вася, – писал кто‑то из старших, старательно нажимая на перо. – В газетах пишут, что война скоро кончится, и наши уже гонят немца. Мы очень рады. Мы уже потихоньку готовимся вас встречать. Мы нарисовали украшения и бережём их, а девочки шьют скатерть. Мы украсим весь наш дом к вашему приезду. Приезжайте живой, дядя Вася, мы вас очень ждём».

«К нам приезжали фронтовики. Сказали, что вас не знают. Мы все удивились, думали вас все знают – вы же Герой!».

«В начале зимы у нас почти кончился уголь, и мы ходили в лес за дровами. Не забывайте греться, дядя Вася, а то простудитесь».

Я сидел с этим листком в руках и улыбался. Дети ждут, дети гордятся. Жаль, что «скорый» конец войны – это не завтра. Перед победой еще годы, которые предстоит пережить фронту и тылу, целые страны, которые нам придется пройти пешком и с боями, и страшное количество людских жизней. Но обо всем этом, конечно, я никогда и ни за что не напишу – не надо отнимать у детей веру в то, что все будет хорошо.