Решив спустить нарушение субординации, Рудько спокойно ответил:

– Оперативная необходимость. Поздравляю с высокой наградой, Сидорин.

– Спасибо, товарищ майор, – поблагодарил я. – Само под меня копали, и сами же Герою поспособствовали.

– Одно другому не помеха, – ответил Рудько. – Лично мне все равно, чем закончится проверка – сроком или Героем. Лишь бы правильно закончилась.

Оставив за собой эту двусмысленность, особист ровным шагом направился к офицерской сакле. Туда же со стороны строя пошел Дзагоев, а я – вернулся к своим.

Официальная часть кончилась. Строй распустили. Музыканты, отыграв, прятали трубу и гармонь, дули на покрасневшие пальцы и переговаривались, довольные, что не оплошали перед начальством.

Меня окружили бойцы.

– Васько! – Калюжный протолкался первым, сгрёб мою руку обеими лапами, затряс, краснея новеньким орденом на груди. – Ну‑ка дай погляжу, – он уставился на Звезду с орденом и аж языком цокнул. – Золотая. Настоящая. Эх ты, морда севастопольская. Герой Советского Союза. А давеча со мной из одного котелка хлебал?

– И сейчас буду, – сказал я. – Звезда аппетит не отбивает.

– Слыхали? – Калюжный обернулся к остальным, сияя так, будто медаль навесили ему. – Слыхали, чего Герой сказал? Из одного котелка со мной хлебать будет!

Грохнули. Федька жал мне плечо и кивал. Колька лыбился во весь щербатый рот. Хасанов подошёл, посмотрел в глаза, коротко кивнул – и этим сказал больше, чем другие словами. А Гурьев, покивав на Звезду, подтвердил ее обоснованность:

– За такого зверя и впрямь Звезда положена. Фельдмаршал – это тебе не белка.

Поржали, постояли еще немного.

– Ну, орлы, нагляделись? – спросил я. – Звезда никуда не денется. Разойдись по делам.

Расходились нехотя, оглядываясь. Калюжный напоследок ещё раз пихнул меня в плечо и пошёл, насвистывая, довольный настолько, будто Звезду сам получил.

Отпраздновали на обеде. Самом обычном, штатном, просто сдобрив перловку небольшой пачкой поздравлений. Салаги за одно взяли на себя обязательство «равняться на группу капитана Сидорина», что вызвало у нас замешенный на удивлении смех – то же мне образец нашли.

Обед закончился, и с ним закончились остатки праздника. Переодевшись и вооружившись инвентарем, мы отправились за Зиминым и Дзагоевым на очередной урок выживания в горах. Снег скрипел под ногами, воздух обжигал лёгкие холодом и высотой. Казбек висел над нами всё так же недосягаемо.

– А ты че не на очках? – спросил Калюжный Полякова по пути.

– Товарищ старшина вспомнил, что вчера я сломал кайло и не доверил лопату, – ответил тот.

Грохнули, Аман‑казах закашлялся – ниче, привыкнет – и вышли на учебный перевал. Крутизна небольшая, повсюду обрывки веревок и старые колья наших предшественников. Поднялись выше и встали, любуясь нашим расположением – отсюда как на ладони – и слушая лекцию Зимина со вкраплениями народной памяти Дзагоева.

Обратно шли гуськом, по осыпи. Белесый парень лет двадцати – Сёмка, если правильно помню – поскользнулся так же, как все мы здесь успели это сделать не одну сотню раз. Никто и внимания не обратил, как нога Семки ушла в щель между камнями, а сам он по инерции попробовал уйти дальше. Хруст неприятным эхом разнесся по склону, Семка упал и заорал.

Ругаясь по‑осетински, Дзагоев бросился к пареньку, мы – следом. Зрелище было ужасным – кость не выдержала, пробила кожу и распорола штанину. Семка орал, мотал голой, хватал руками воздух, а из ноги толчками шла кровь. Дзагоев уже накладывал жгут, а бледный Зимин командовал сооружением волокуш. Секунд через пять кровь остановилась, а Семка потерял сознание.

– Вот тебе и практика, – бурчал Гурьев, держась за правую жердь волокуши. – Первый раз такой перелом вижу.

– Херово выглядит, – согласился держащий за левую Гнатюк.

Тоже здоровенный, вот в пару и поставили – удобно, эти два лося до самой деревни дотащат и даже не вспотеют.

– А под ноги смотреть надо было! – раздраженно прервал Дзагоев. – Кому говорено – гора слепошарых и глупых сожрет и не подавится? Вон! – кивнул на Семку. – Молодой, а уже отбегался.

– На ровном месте, – вздохнул Колька.

– Нет у горы ровных мест! – отвесил ему щелбан капитан.

По пути мы убедились в правдивости трехдневной давности лекции Зимина – об эвакуации немобильных раненых по горам. Страшновато – тащил‑то не я, но и мне было волнительно смотреть, как волокушу медленно и аккуратно тянут по тропке шириной в пару ладоней. Семку пришлось на всякий случай поплотнее примотать ремнями к волокуше, от движений и кочек он постанывал и дергался. Лица салаг стремительно теряли остатки былого спокойствия и самоуверенности: еще воевать не начали, а один безвозвратно потерянный у нас уже есть. На ровном месте, и не важно, что ровных мест в горах не бывает.

Явившись по приказу Дзагоева в его саклю, я обнаружил командира сидящим перед ящиком, на котором была расстелена карта с придавленными камушками углами. Ткнув пожелтевшим от махорки пальцем в точку выше нашего расположения, он сообщил:

– Вот тут кошара старая, чабанская. Разведка донесла – егеря под склад приспособили. Перевалочный – привозят, хранят, а потом по постам растаскивают.

Я прикинул по карте. Далеко, под самым боком у врага. Через «нейтралку» идти придется. А зачем «придется»?

– Разрешите заметить, товарищ майор – стратегически важным объект не выглядит.

– Стратегически, может, и не выглядит, – усмехнулся Дзагоев. – Будь там штаб ихний, отправили бы кого понадёжнее, не вас. Голову класть здесь незачем – так, сходить, посмотреть, пощипать, если получится. Понял задачу?

– Есть, товарищ майор, – козырнул я.

Бывают такие объекты, на которые кого‑то послать надо, но лучших – жалко.

– Проводником пойдёт Гацоев, – добавил Дзагоев. – Взводный мой. Здешний, тропы знает. Номинально старший – ты. Понял?

– Дурного не посоветует, надо слушать, – кивнул я.

– Свободен.

Покинув обитель Дзагоева, я добрался до старшины. Кравчук возился под навесом со своими ведомостями, сумрачный, как всегда. Я подсел рядом, вытащил из кармана трофейные часы – неплохие, швейцарские, снятые ещё в Крыму – и поделился:

– Федька Лапин из нашей группы, когда его ранили, а мы в горах прятались, на хозяйстве оставался – считал, распределял, порядок поддерживал.

Кравчук покосился на часы:

– Молодец, коли так.

Я продолжил:

– Характер у пацана боевой, не признается, что с материальной частью возиться нравится, но мы‑то видели. Как думаете, товарищ старшина, получится ли Федьку убедить?

– А я что, ему отец? – пожал он плечами.

– Старшина солдату сразу и отец, и мать, и брат старший, и командир, – улыбнулся я.

Иронично фыркнув, Кравчук взял часы, повертел, послушал механизм:

– Лапина знаю. Говорят, прилежный.

– Не везет ему, товарищ старшина, – вздохнул я. – Ранится в бою много. Сами знаете – бывают такие, которые будто пули сами притягивают.

– Бывают, – согласился Кравчук. – Сам не раз видел. Плохо это – и сами «приманивают», и в сослуживцев рядом прилетает.

– Может вам помощник нужен? – перешел я к делу.

Еще немного покрутив часы перед глазами, Кравчук примерил их к запястью:

– Помощник? Пожалуй нужен помощник. Обещать не буду, но посмотрю твоего Лапина. После обеда сегодня и начну. У тебя все?

– Все, товарищ старшина.

– Свободен, значит.

К своим я возвращался довольный. Много пацанов вокруг, и я рад, что хоть одного пристроил. Помереть в такой войне и в глубоком тылу можно, но шансов все‑таки меньше: пусть при старшине Федька будет.

Дело предстояло ночное, тихое, поэтому большую группу брать не было смысла. Хасанов с Журавлевым в качестве «пластунов», Гурьев – в качестве гибрида пластуна и вьючной лошади.

– Это че? – удивленно спросил я Равиля, кивнув на его забинтованный безымянный палец на правой руке.