Пантелей даже не удостоил меня ответом – отмахнулся и повернулся к Дзагоеву, козырнув:

– Разрешите идти, товарищ майор?

– В строй, – буркнул тот и продолжил церемонию награждения.

– Вредный ты, дед, – тихо вздохнул я, встав рядом с Пантелеем. – Сам‑то че хошь думай, но на пацанов‑то посмотри – у них же глаза горят от веры в светлое коммунистическое будущее.

– А пацанам похрен, в какую придурь верить, – отмахнулся он. – Хоть коммунизм, хоть аметизм, хоть в черта лысого. Потом поймут.

Дзагоев тем временем зачитал представление Кольки к званию сержанта. Пацан стоял, поджав губы – так же, как стоял над своим полегшим на бугре отделении.

– Вот говорят, якобы при Царе последний хер без соли доедали, – продолжил дед. – Не спорю – у меня два брата с голодухи померли малыми, но то ж не царя вина, а Бог урожая не дал. Зато в армии… – он приободрился, на лице появилась ностальгическая улыбка. – Хлеб душистый, не эти кирпичи пролетарские, – фыркнул. – Махорка забористая, да еще и на покупку чаю довольствие выделяли…

– А еще при Царе‑то у тебя хер стоял, – ухмыльнулся я.

– Ох я б тебя шпицрутенами, – мечтательно прищурился Пантелей.

– Не порти пацанам жизнь, дед, – попросил я. – Наслушаются, сказанут че‑нибудь, а не все вокруг как наш Боровой.

– Бывает же, – вздохнул Пантелей. – Жид, политрук, а с пониманием. Все бы коммуняки такими были, я бы может и в ефрейторы пошел.

– Дед.

– Вот заладил, – поморщился он. – Есть, командир, – козырнул.

Мне хватило. Колька тем временем отдал честь.

– Взвод теперь твой, – наставлял его Дзагоев. – Гоняй, учи, чтобы к следующему делу уже что‑то умели.

Колька возвращался в строй, а я видел на его лице вредные мысли – о том, как лежало в ряд его отделение. О том, что ими его звание оплачено. Пройдет, и однажды Колька поймет – есть только боевая задача и степень успешности ее выполнения: на остальное армия смотрит только через эту призму.

– Я таких, как ты, навидался, – вдруг добавил дед. – Ох редкий матерьял, – вздохнул. – Ходит человек, вроде себе на уме, шуткует‑дуркует, а как до дела доходит – вот тогда и видно, чем Бог наделил. Ты, командир, воин от Бога, и я тебя за это уважаю. Но коммуняк любить не заставляй – тебя еще и на свете не было, а меня «кулаком» окрестили, все отобрали, – вздохнул. – И было бы что отбирать – так, две коровенки, бычок да конь старый. Потом в газете читал – «перегибы на местах» назвали, – ухмыльнулся. – При Царя хотя бы не врал никто, крестьянин – ты крестьянин и есть, грязь под ногами бояр. А коммуняки – навроде как за крестьян и рабочих, да только самих же их и гноят.

– Государство в любом виде в первую очередь репрессивный аппарат, – пожал я плечами. – Всегда так было, есть и будет. А кто от кого воин – не знаю, я просто не умею больше нихера. Считаю – если одно дело делать умеешь, значит хотя бы его делать хорошо нужно.

Колька гонял свой взвод так, что я аж проникся сочувствием к салагам. С самого утра новоиспеченный сержант гонял их по разбитым огородам: перебежки, окапывание, гранатой (муляжом в виде камня) в цель по десятому разу, «повязку не терять», «не части», «подпускай ближе», «с брода уходи, там пристреляно» – вбивал и вбивал, раз за разом, без передышки и без жалости, до седьмого пота, до моментального отключения прямо там, где стояли при первых признаках команды «отбой». Ошибся – изволь ещё раз. Опять ошибся – ещё. Он не орал попусту, он именно учил, и так, будто каждая их промашка была не ошибкой в учебе, а гвоздём в крышку собственного гроба. И так оно и было.

Салаги роптали за глаза. «Зверь», «загонял», «сам без году неделя, а лютует». Я слышал и не вмешивался, потому что видел то, чего не видели они. Я видел, как этот пацан, у которого на щеках ещё пух не сошёл, за одну ночь на бугре превратился в командира. Я видел в нём себя и его самого, двухнедельной давности, зелёного ефрейтора, что поправлял Сеньке ремень.

Вечером я нашёл его у костерка на отшибе – он чистил оружие, один, отдельно от всех. Подсел рядом, посмотрел в огонь. Помолчали.

– Завтра вполовину меньше гоняй, – посоветовал я. – Отдохнуть перед делом нужно.

– Нормально, – буркнул Колька, не отрываясь от затвора.

– Приказ, – надавил я.

– Есть, – уныло козырнул он и добавил. – Мертвым отдых не нужен.

– Кто мертвый – кто нет, не тебе решать, – покачал я головой. – Кто‑то из жопы, как мы, вылазит раз за разом, а кто‑то на ровном месте мрет. Дальше ближайшей задачи стараюсь не думать, и ты так делай – за рефлексии у нас политрук отвечает.

– Дед говорит, что власть у нас преступная, – отложив затвор, повернулся ко мне Колька. – А как «преступная», если батю и мамку моих в школе выучила, на завод устроила и из пятистенки в дом с водопроводом переселила?

– Да ты его слушай больше, – хмыкнул я. – Чем старше человек, тем ему своя молодость краше кажется. Ты вон тоже лет через двадцать‑тридцать своим детям с внуками рассказывать будешь, как они неправильно живут.

– Не буду войну вспоминать, – поджал Колька губы. – Сашке обещал, что лейтенантом стану, а дальше – баста. Уволюсь. Музыку играть буду. У меня хорошо получается.

– Покажешь, – хлопнул я его по плечу. – Ща с гор слезем и по городам пойдем, там инструмент найдется. А пока мужикам отоспаться дай.

– Есть.

Нас вернули в дело на четвёртый день, и вернули туда, где было хуже всего – на окраину Орджоникидзе, в каменный квартал, по которому проходила передовая. После передышки, после бани и тыловой тишины это било по нервам вдвойне: только‑только отпустило, и снова на самый край.

Квартал я оглядел с чердака углового дома. Трехэтажки из кирпича и бетона стояли в ряд, в части домов зияли проломы, а внутри, как в домах и бывает, нас ждали лестницы, комнаты и подвалы с чердаками. Немец сидел в застройке напротив, через улицу и через пустырь, мы – в своей, и между нами лежало полсотни метров битого кирпича и мёрзлых воронок. В таком месте бой идёт не по фронту, а по этажам и подвалам, из комнаты в комнату, и сплошной линии нет – есть слоёный пирог, где на первом этаже можешь быть ты, на втором немец, а в подвале снова ты.

– Держим этот дом и соседний, – объяснил нам штабной майор. – Отдадим – немец простреливает весь квартал и выходит нам в тыл. Гуров сказал стоять насмерть. Резервов у него нет, всё бросил сюда.

Здесь «стоять насмерть» значило, что второго шанса взять город у немца не будет. Он об этом знает, поэтому не станет жалеть сил. Значит, будем стоять – до полного уничтожения противника.

Роту я распихал по этажам и подвалам двух домов, стыки прикрыл пулемётами, наблюдателей посадил повыше. Отделение Кольки поставил на первый этаж углового, на самое острие: я нарочно сунул их туда, где сержант будет рядом, потому что для его салаг это был первый настоящий бой, а первый бой в городе ломает быстрее всего. Колька всё понял, ничего не сказал, только зыркнул и повёл своих вниз, коротко бросая по дороге, куда встать, откуда бить, где держать гранаты под рукой.

Немец ударил утром. Сначала отработала арта – долго и тяжело, она крошила верхние этажи, на нас сыпались кирпич, штукатурка и битое стекло. Я вжался в угол подвала и пережидал, чувствуя, как дом над головой ходит ходуном. Потом огонь ушёл вглубь квартала, и в наступившей звенящей паузе я услышал то, чего ждал: короткие свистки, чужие команды, топот. Пошли штурмовые группы.

– К бою! – я рванул наверх, на первый этаж.

Они шли короткими бросками через улицу, от воронки к воронке, прикрывая друг друга огнём. Первую группу мы встретили почти в упор из окон и проломов, положили половину на мостовую, но остальные дотянули до нашего дома и ввалились в него с торца. Бой сразу распался на десяток отдельных схваток по комнатам.

Немец лез с этажа на этаж, мы выбивали его обратно. Всё смешалось в тот самый слоёный пирог: на первом этаже сидели мы, на втором закреплялся немец, над ним, на третьем, снова были наши, и каждый лестничный пролёт простреливался так, что сунуться в открытую значило поймать очередь.