– Понятно, – за всех ответил Калюжный. – Тряхнём гадов.

– Не тряхнём, а аккуратно обчистим, – поправил я. – Это не месть, это добыча. Налетели, положили, забрали всё, ушли. Геройствовать не сметь. Кто полезет геройствовать – сам пристрелю, патрон не пожалею.

Я распределил людей по склону так, чтоб перекрыть дорогу огнём с разных точек, при этом не побив друг дружку. Снайперку – себе, на дальнюю точку, выбивать тех, кто опомнится. Три патрона всего. Калюжного с его «Токаревым» и цейсом – на вторую точку. У него патрона вообще два. Остальных – ближе, на кинжальный огонь в упор. Федьку, Кольку, Степана – под руку Хасанову, чтоб приглядывал за молодыми. Мальцева – ко мне.

– Ждём подходящую цель, – скомандовал я. – Не первую попавшуюся. Малую, мягкую. Чтоб быстро.

Ждали полдня, затаившись над дорогой. Прошла колонна – большая, с бронёй, и мы ее пропустили. Прошёл мотоцикл, и его тоже пропустили: мелочь, не стоит шума. А потом, ближе к вечеру, в теснину втянулось то, что надо: пара легковых машин и грузовик за ними. Несколько человек, расслабленные, оружие не в руках – едут себе по спокойному тылу. Мелкая, мягкая цель.

– Эта, – выдохнул я. – По команде. Ждать.

Машины сбросили скорость на повороте, втянулись в теснину, подставились.

Я нажал, мужики сразу же подхватили. Всё решилось в первые секунды. Первым залпом мы выбили водителей – машины ткнулись, одна в скалу, другая встала поперёк. Я снял из снайперки офицера, который вскинулся в первой легковушке, потом второго, который потянулся к кобуре. Калюжный снял офицера в другой машине. Внизу хлестали в упор Хасанов с ребятами. Немцы не успели сделать ничего, кроме чьей‑то длинной, почти слепой очереди из автомата.

– А‑а‑а!!! – раздался из кустов Федькин крик.

Орать может, значит жить будет.

– Перевязать! – скомандовал я. – Остальные – вперед! Добить!

Колька с медпакетом зашуршал в кустах, а мы пробежались вдоль машин, добив парочку шевелившихся недобитков.

– Гребем! – велел я мужикам и заглянул в кусты. – Жив? – спросил Федьку.

Его левую руку перематывал Колька.

– Жив, командир, – ответил Федор.

– Левую навылет, командир, – поведал Колька.

– Лечитесь, – оставил их я и вернулся на дорогу.

Фрицы нам попались богатые. В грузовике – ящики с консервами, галеты, сухари, шнапс, сигареты, мешок настоящего кофе, круги колбасы, мешки с мукой и перловкой. Патроны – винтовочные и к автоматам. Гранаты. Два автомата, пистолеты и винтовки с убитых, бинокль, канистры с бензином, какие‑то одеяла, тёплые вещи. Для нашей нищей восьмёрки это было настоящее богатство, и на моем лице появилась улыбка. Это вам не в окопах насмерть стоять, здесь пространство для маневра пошире. Мужики, таская ящики, гоготали, как дети, тискали колбасу, нюхали кофе, примеряли немецкие куртки.

– Командир! – орал снизу Калюжный, который вообще‑то был поставлен «на шухер». – Тут жратвы на месяц! И патронов! Мы теперь богатые!

– За дорогой смотри, богатый! – осадил я.

Впервые за долгое время мы были не нищими, загнанными, голодными отступающими, а охотниками, взявшими богатую добычу. Это пьянило сильнее трофейного шнапса.

Я прошёлся по убитым. Снял документы, сгреб планшеты и бумаги с офицеров, не разбирая – потом посмотрим. Сунул всё в свой мешок, мы подхватили добычу – сколько унесли, нагрузившись как мулы – и ушли в лес, в горы, заметая следы и петляя. Машины оставили как есть. Пусть немцы гадают, кто это сделал в их спокойном тылу, где никаких партизан быть не должно.

На ближайшем привале мы перевязали бледного, но мужественно сжимающего зубы Федьку нормально. Усадили, разрезали рукав. Повезло пацану – пуля прошла навылет через мякоть предплечья, кость не задела, артерию не порвала. Дырка с двух сторон, крови много, но рана, по фронтовым меркам, пустяковая – чистая, сквозная, заживёт. Я перетянул, как умел, Мальцев помогал.

– Ну что, боец, – сказал я Федьке, который сидел бледный, закусив губу, и смотрел на свою замотанную руку с непонятным выражением. – Поздравляю с первым боевым ранением. Болит?

– Болит, – признался Федька.

– Болит – значит, жив, – ответил я.

И увидел, как по лицу пацана борются два чувства. С одной стороны – больно, страшно, рука не слушается, висит как чужая. А с другой – гордость. Настоящее боевое ранение, не царапина, не в учебке об колючку. Ранен в бою, как взрослый, как настоящий солдат. Не удержавшись, я подколол пацана:

– Теперь на хозяйстве тебя оставлять пока рука не заживет будем.

Гордость на его лице сменилась ужасом:

– Командир! Да я ж… да рука ж быстро заживет! И я и одной могу!

– Одной не можешь, – отрезал я. – Стрелять двумя руками надо. Пока не заживёт – будешь при лагере: костёр, дозор, готовка. Тоже дело.

– Это ж не дело, – убито сказал Федька. – Тыл.

– В тылу победа фронта куется, – напомнил Мальцев.

– Вот‑вот, – поддакнул я.

Федька замолчал. Я его понимал – для пацана, который всю дорогу рвался доказать, что он боец, а не обуза, оказаться «на хозяйстве» было хуже самой раны. Пусть дуется. Дуется – значит живой.

На ночевку встали далеко, в укромной балке, уже затемно, когда оторвались наверняка, и сразу же устроили пир – вскрыли консервы, навалились на колбасу и галеты. После первого же укуса я пересмотрел свои взгляды на зайчатину – хорошо, конечно, но сейчас‑то совсем другое дело!

Приказав отложить варку кофе до утра и ложиться спать, я забрался в мешок, посмотреть трофейные бумаги. Рядом посадил Мальцева – политрук знает немецкий. Первым делом – карты. Актуальность, полагаю, теперь быстро потеряют, но лучше, чем ходить вслепую.

– Это в штаб бы передать, – вздохнул политрук на документы. – Лучше – сразу фронта.

– Было бы отлично, – согласился я, открывая матово поблескивающий кожей и позолотой планшет.

Тоже карты, документы и личные бумаги. Удостоверение.

Я открыл и не сразу понял. Похлопал глазами, посмотрел снова. Нет, не верю.

– Семен Игнатьевич, глянь, – протянул политруку.

– Erich von Manstein. Генерал‑фельдмаршал, – машинально озвучил Мальцев и выронил удостоверение.

Сглотнув, я тихо, словно боясь спугнуть наваждение, спросил:

– Мы что, убили Манштейна?

– Полагаю, это – так, – в тон мне ответил политрук. – Ну‑ка еще разок на всякий случай… – поднял удостоверение и прочитал снова.

Восемь голодных, чудом просочившихся через катакомбы павшего города оборванцев убили Манштейна. Убили случайно, просто от страшного голода и отчаяния.

– Кхм‑кхм, – интеллигентно кашлянул в кулак Мальцев. – Полагаю, будет уместно донести до личного состава эту новость.

– Утром, – улыбнулся я. – А то хрен уснут.

Речку Хасанов нашёл на третий день после засады – не ручей, а настоящую горную речку, неглубокую, проточную, быструю с заводью под скальным козырьком, где вода стояла спокойно и можно было залезть по грудь. Мы к тому времени отошли далеко от дороги, петляли, путали след, и убедились, что погони нет – немцы в своём спокойном тылу, видать, ещё не разобрались, кто и куда подевал их грузовики. Можно было выдохнуть. И отмыться.

– Купаться будем, командир? – Колька смотрел на воду с вожделением, какого не вызывала даже трофейная колбаса.

– Будем, – ответил я. – По очереди. Половина моется, половина с оружием смотрит. Потом меняемся. И не орать там от восторга – вода водой, а немец немцем.

Вода была ледяная. По‑настоящему ледяная, горная, от которой перехватывало дыхание и сводило всё тело. Сводило, как ни странно, приятно – когда на тебе корка в палец толщиной из севастопольской копоти, глины, пороховой гари, засохшего пота и засохшей крови, своей и чужой, въевшейся за недели так, что кожа под ней перестала быть кожей, ледяная вода это не мука, а блаженство. Я зашёл по грудь, окунулся с головой, и вода вокруг меня сразу пошла серо‑бурыми разводами. Тёр себя пригоршней песка со дна вместо мочалки, тёр зло, с наслаждением, сдирая войну слой за слоем.