Если бы штрафники смогли героически превозмочь тупорылый приказ и пробить нам дорогу в крепость, я бы выбросил из головы Тимакова до следующего тупорылого приказа, но разменять сотню человек ни на что – это плохо даже с самой штабной точки зрения: ресурс потрачен, а толку нет.

Дзагоев рядом смотрел на тропу, на комки, что ещё недавно были людьми, и желваки ходили у него под скулами. Ему, знавшему альтернативу, было плохо.

Тимаков подошел к нам сам. Лицо у него было злое.

– Ну, – выплюнул он так, будто лично мы втроем перебили штрафников, сорвав атаку. – Повезло вам, умники. Одну попытку даю и одни сутки. Не возьмете крепость к сроку дедовыми сказками – пойдете по этой тропе сами, всем составом. Ясно?

Сука.

– Так точно, товарищ подполковник, – брезгливо козырнул Дзагоев.

Тимаков ушел, не оглядываясь на склон, о который разбилась такая многообещающая стрелочка.

– Надо брать одно из двух, – озвучил я дилемму.

– Что вы подразумеваете под «вторым», товарищ капитан? – раздался слева голос Борового.

– Во политруки звери, – хохотнул я. – Подкрадываются ловчее егерей.

Грохнули.

– Извините, товарищ политрук, – я поднялся на ноги и козырнул. – Одно из двух – либо крепость, либо прием у товарища комбата.

– Ну‑ну, – иронично покивал Боровой и опустился на камень.

Сняв шапку, он вытер лицо рукавом, а я сел обратно. Дзагоев протянул политруку бинокль:

– Как это называется, Семен Маркович?

Боровой взял и минуту молча скользил окулярами по склону.

– Оступившиеся товарищи искупили вину перед народом и Родиной, Ахсар Батрадзович, и никак иначе, – строго ответил он, убрав бинокль от лица. – Вы крепость берите аккуратно, – повернулся к нам. – А я штаб дивизии брать пойду.

– Возьмем, Семен Маркович, – кивнул Дзагоев.

За дело взялись сразу – времени продолжать наблюдения и полировать план не было. Боровой, конечно, сила, но пока туда, пока сюда, пока решения примут… Проще крепость взять, чем штаб своей же дивизии.

Дзагоев с Гацоевым ушли искать лаз – ту самую расщелину с тыла, о которой майор помнил с детства. Дело было тонкое: полвека прошло, гору могло перекроить осыпями, а мальчишеская память – подвести. Ушли налегке, в обход, с той стороны, где не было оккупированных немцами бойниц. Их не было полдня, и все это время я ходил по роте, пытаясь растормошить впавшую в апатию зелень и плохо скрывающих уныние стариков классикой:

– Умный в гору не пойдет, умный гору обойдет!

– Нормальные герои всегда идут в обход!

– Это рожа у немца зубастая, а жопа – мягкая, мы ему прям в нее гранат и напихаем!

Помогало не то чтобы очень, но в паре с горячим обедом – ничего так.

Дзагоев и Гацоев вернулись затемно, исцарапанные, но довольные. Лаз был цел. Забит камнем и снегом, кое‑где осыпался, но проходим – узкая расщелина в теле горы, по которой и впрямь можно было выбраться крепости в тыл, на верхнюю площадку, где часовых нет смысла ставить: выход заложен рукотворной и старой каменной стеной.

– Помнит гора, – улыбался Дзагоев, отряхивая снег. – Не всё чужакам открыла.

Цораеву с миномётами определили главную работу – придавить бойницы, ослепить крепость на те минуты, что группа будет карабкаться по лазу. Журавлёва я снова посадил повыше, с оптикой: его дело было снимать пулемётчиков в амбразурах, едва те высунутся, и держать их головы внизу. Он молча кивнул и ушёл выбирать позицию – работа была по нему.

А Льва я отозвал в сторону.

– Опять ломать надо, Лёва, – начал я без обиняков. – Наверху вход в казематы, при царе Горохе заложены. Нам без этого прохода никак.

Он выслушал молча. После тоннеля он и так ходил тише воды, а тут будто ещё осунулся – снова ломать, снова древний камень, снова чужую вековую работу.

– Проломлю, – со вздохом, но твердо ответил он.

Он пошёл собирать заряды, а я – к Дзагоеву, еще раз прогнать план.

Начали ночью. Миномет к бойницам пристрелялся еще до штурма штрафников, поэтому первые же мины полетят куда надо. Лев увязал заряды и распределил их по группе, что пойдёт лазом. Невелик вес, но мы же не одними шашками воевать собрались, а идти – по расщелине, в темноте. Гацоев отобрал в эту группу самых цепких.

Новичков перед выходом потряхивало. Сёмушкин совался ко всем с вопросами, лишь бы не молчать. Гладков, наоборот, замкнулся и по десятому разу проверял свой карабин. Пшённый притих совсем. Аман, говорил мало, но был рядом, и это держало их лучше всяких слов.

– Не на тропу идём, – напомнил я. – Лазом. Лаз – он прячет. Держись за камень, за меня, дыши тихо – и выйдем.

Крепость чернела над нами в звёздном небе – огромная, древняя, спокойная, уверенная в своей неприступности, как была уверена сотни лет. Она не знала, что один старый осетин помнит про неё то, чего не знают засевшие в ней немцы.

– С богом, – тихо шепнул и перекрестился Дзагоев, глядя на крепость.

До рассвета оставалось часа три. С рассветом Цораев начнет бить по бойницам, а мы – полезем.

Рассвет отпраздновали минометными разрывами на лице крепости. Цораев ударил по бойницам. Мины ложились рядом с амбразурами, выбивая каменную крошку и дым, и крепость на минуту ослепла: высунуться под таким огнём значило поймать мину лицом. Журавлёв сверху добавлял своё – едва в амбразуре мелькала каска, он снимал её раньше, чем пулемётчик успевал припасть к прицелу. Немец ответил так, как мы и рассчитывали: решил, что снизу опять лезут по тропе, и развернул стволы вниз, на подход, откуда ждал нового штурма.

Ну а мы спокойно добрались до расщелины. Она шла круто вверх, местами сужаясь так, что приходилось снимать оружие и вещмешки. Гацоев лез первым, находил опоры там, где их как будто и не было, и тянул за собой верёвку. Мы шли следом, гуськом, в темноте, и каждый слышал только собственное дыхание да сыплющуюся из‑под чужих сапог крошку.

Новичкам было хуже всех. Сёмушкин лез, закусив губу, и я слышал, как он умножает и вычитает шепотом, чтоб не думать о пропасти под ногами. Гладков сорвал запотевшие очки вслед за Львом – все равно в такой темени от глаз нет толку. Пшённый пыхтел, но помалкивал – весь его гонор остался внизу, на утренней тропе, вместе со штрафниками. Аман шёл между ними, придерживал, подсказывал, куда ставить ногу, и они держались – за камень, за верёвку, за него.

На самом узком месте Гладков сорвался – нога соскользнула с обмёрзлого выступа, и он повис на руках над чёрным провалом, царапая камень, не находя опоры. Аман успел: поймал за шиворот, вдавил в стену и держал, пока тот не нащупал ногами уступ. Минометы затихли, но единичные выстрелы остались – с обеих сторон, просто для острастки.

С первыми лучами солнца расщелина как‑то неожиданно закончилась, и перед нами открылась грубо выровненная площадка. Слева, в паре десятков метров – пара заложенных камнем проходом внутрь, справа – почти отвесная пропасть, спереди в небо уходит гора.

У местных гор вообще есть вершины?

Мы расселись на площадке отдыхать, а Льву пришлось работать. Ощупав кладку, он вяло улыбнулся:

– Ладно, лет через десять все равно бы осыпалось, а гора… Горе – царапина, – и взялся за дело.

– Объявляю конкурс, – заявил я. – На знание теории штурмовых действий.

Свои натренированы насколько возможно, новые свои – хуже, но кое‑что усвоить успели.

– Победитель получит право первым выбрать трофеи из этой пещеры Алибабы, – кивнул я на кладку.

Народу понравилось, и после первых хоровых ответов получилось привить дисциплину – начали поднимать руки. К моменту, когда Лев закончил, закончили и мы – победил Гнатюк.

– Душу продал, – прищурился на него Гурьев.

– Да ладно, че ты, – отмахнулся довольный победитель. – За мной доберешь – я ж маленько.

Грохнули, спрятались в расщелине, и грохнула уже гора. С опаской косясь в небо, мы переждали пару секунд, и Дзагоев заорал: