– Хорошо воевал, боец! Вижу – и впрямь отличник! Да, мужики?

– А то!

– Воин!

– Мужик!

– На совесть учили!

Федька слушал, и в его взгляд возвращалась осмысленность.

– Боевое крещение прошел, боец! – пожалев левое плечо пацана, я хлопнул его по правому. – Фашистам просраться дал! Хвалю!

Втянув сопли, Федор вытянулся по струнке и козырнул:

– Служу Советскому Союзу!

Дописав рапорт о потерях – трое сегодня, считая Зыкова – я откинулся на скалу и вздохнул. Бухгалтерия войны.

– Коль! – позвал я.

Он выбежал из входа в штольню почти сразу.

– Че там молодой?

– Дрыхнет, товарищ лейтенант, – ухмыльнулся. – Ревел как девка.

– Ревел, – признал я. – Но работал хорошо, Коль. Это нам главное. Не обижай.

– Та нужен он мне, – отмахнулся Колька. – Товарищ лейтенант, разрешите закурить?

Его восемнадцать лет теперь настоящие, поэтому может решать сам. Я кивнул на ящик рядом, Колька радостно туда плюхнулся и достал самокрутку со спичками. Сунув самокрутку в угол рта, он размашисто, рисуясь, чиркнул. Спичка сломалась, Колькины уши покраснели. Он попытался снова – получилось. Поднеся огонь к самокрутке, попыхал, раскуривая и тут же закашлялся.

– Курилка картонная! – не выдержав, заржал я и отобрал самокрутку. – Дай сюда, и не кури больше – видишь, организм отторгает?

Колька насупился.

– Ты, Коль, – я затянулся за троих мужиков в рапорте, подавил позыв закашляться, выдохнул. – Мне здоровым нужен. Щас тихо и позиционно воюем, бегать не шибко надо, но однажды побегать точно придется.

– Сам‑то куришь, – заметил Колька.

– Вспомни, в какие дни, – предложил я.

Пацан подумал и отвел взгляд.

– На‑ка, – я протянул ему рапорт. – Отнеси к ротному. Тебе надо ему на глаза попадаться.

Стараясь не улыбаться, Колька поднялся, взял рапорт и козырнул:

– Так точно, товарищ лейтенант!

Весна пришла в Севастополь неожиданно быстро. Только что был дубак, а в апреле склоны вдруг зазеленели, по балкам зацвёл тёрн, запахло прогретой землёй и, если бы не воронки да колючка, можно было бы решить, что войны и нет.

Немцы с прошлого штурма новых попыток не предпринимали, зато развили бурную деятельность: подтягивали свежие дивизии, ставили на позиции тяжёлые батареи, рыли склады и копили снаряды. Тишина была не миром, а вдохом перед тем, как ударить со всей силы. Скорый конец этой тишины чувствовали все, и от неё было муторнее, чем от обстрела.

Мы сидели в щели недалеко от наблюдательной позиции второго взвода. Все, кто сейчас не на боевом дежурстве. Коллективное чтение шедевра прошлого защитника Севастополя – «Война и мир» – мы начали еще в январе, и к этому моменту добрались до финальной трети третьего тома. Книгу читал политрук. Читал со старого, дореволюционного еще, издания. Настолько дореволюционного, что сносок с переводом французской речи в нем совсем нет.

Помощь пришла откуда не ждали – командир второго взвода, молдаванин Цуркан, оказался внуком профессиональной переводчицы с французского, которая вбила этот язык в голову младшего, самого любимого и оттого самого несчастного внука.

Собственно поэтому здесь на «чтения» и собираемся – Цуркан иначе как с наблюдательного поста (для солидности) переводить отказывается, а заменить его некем. Никто и не против на самом деле – что здесь сидеть, что в трехстах метрах в другой щели, какая разница?

– … В горницах постоялого двора не было места: все были заняты. Пьер прошел на двор и, укрывшись с головой, лег в свою коляску, – дочитав страницу, политрук заложил закладку и аккуратно закрыл лишенный обложки томик.

– Кавардачок – это да! – вытянув ноги, вернулся чуть выше по тексту Гонтаренко. – С голодухи че угодно сожрешь. Помните, как под Одессой на кашу ругались, мужики? Щас думаю – с той кашей и в гроб лечь не стыдно было.

– С кашей хоронить опасно, – ухмыльнулся Калюжный. – Выроют.

Поржали.

– А я про ядра думаю, – поделился Колька. – Ну, вот это, когда ему все кажется, будто ядро летит. У меня так же – вроде и тихо уже, и в пещере на нарах лежишь, не на позиции, а уши все равно слушают.

Мы покивали – есть такое.

– Солдаты хорошие, – поделился и Цуркан с высоты своего поста. – Видят: человек потерялся, значит надо дать горячего и к людям вывести. Барин он, не барин – после боя все одинаковые: кто живой, тому и ложку.

– У Толстого народ всегда видит главное, – заметил политрук. – И прав Лев Николаевич – вон как страна до войны хорошела!

Мнений о «хорошении» я здесь наслушаться разных успел. Как всегда, как везде – кто‑то его на себе ощутил, а кому‑то от этого в лучшем случае ни холодно, ни жарко.

Цуркан хохотнул:

– У нас свадьба – это как война. Невеста до нее хорошеет, а потом – всё!

Поржали, он продолжил:

– И не сделать уже ниче – за невесту‑то бочку вина отдали. Вино выпил – терпи жену.

Заржали снова. Скалящийся на нас сверху вниз Цуркан вдруг дернулся, левая часть его головы лопнула, и прежде, чем пулю успел догнать звук, я уже падал на дно щели с криком:

– Ложись!!!

День сразу перекрасился из спокойного в нервный. Ротный велел бойцам сидеть по щелям и не высовываться. Дальше попытался отправить связного с рапортом комбату. С первого раза не вышло – снайпер отработал по связисту.

Профессионала Манштейн по наши головы отправил. Опознавательные признаки лейтенанта на моей форме как‑то сразу начали неприятно жечь, и я совсем не стыдился мыслей о том, что было бы неплохо переодеться в гимнастерку рядового красноармейца. Просто сидеть и терпеть такое – нельзя, поэтому Кравченко призвал меня, Журавлева и Прохорова – «пластунский» цвет роты – и поставил задачу:

– Сами видите, что урод творит.

– По командованию и связи работает, – кивнул я. – Обученный.

– Предложения? – спросил ротный.

– Да че предлагать, – пожал плечами Журавлев. – Работать будем.

– Приступайте, – велел ротный.

Мы вышли в штольню, я пожал руку Журавлеву – не успели поздороваться. Дальше пожал Прохорову. То же, крепкое рукопожатие – утраченная фаланга мизинца Антону не помеха.

– Че, не отрос? – кивнул я на его палец.

– Не, – ухмыльнулся он. – Тут зато прибавилось! – встряхнул пах.

Поржали.

– Серова нет, а группа – осталась, – заметил Прохоров.

– Сами себе Серовы, – отмахнулся я. – Кусты здесь погрубее полыни, но полежим и в них.

– Лежать – это мы любим, – хохотнул Прохоров.

Два дня мы наблюдали. Не стреляли – смотрели, думали, запоминали. Разбили нейтралку на сектора, залегли по разным точкам – так, чтобы накрыть весь подозрительный участок перекрёстно. Если немец где‑то там, втроём мы его вычислим скорее: один не увидит – увидит другой, засечём по‑разному, сведём.

Нейтралка перед нами после боев изрыта воронками, усыпана камнями – это и до боев было, камню в полста тонн миномет пофигу – а с приходом весны густо поросла «зеленкой». Неровная, с балками, щелями и изгибами. Настоящее раздолье для подготовленного человека – куда хошь ложись да работай.

К исходу второго дня мы свели наблюдения и сошлись: он работает с выдвинутой лёжки. Предположительно – в зарослях бурьяна у вон той балки. Точнее не выходило. Чтобы вытащить точнее, надо заставить его выстрелить. В этом и подлость снайперского ремесла: можешь лежать невидимкой хоть сутки, но в момент выстрела ты на секунду проявляешься.

– Без наживки никак, мужики, – вздохнул я, когда мы собрались на «планерку». – Придется рисковать. Предлагаю тянуть спички.

Разведчики согласились. Короткую вытянул Прохоров.

– Ух, че‑то срать захотелось, – ухмыльнулся он.

Поржали и спланировали операцию: переодетый в лейтенантскую форму Прохоров работает приманкой. Не сам собой, а изготовленной из тряпок, соломы и папок «куклой». Мы с Журавлевым лежим и пытаемся локализовать снайпера.