А на следующий день немец ударил ближе. Хасанов лежал на позиции, а рядом, в двух шагах, устроился боец из его прикрытия – подавал воду, следил за соседним сектором. Выстрел с того берега снял этого бойца наповал, в голову, в двух шагах от Равиля. Грубер мог взять самого Хасанова – тот был открыт – но выбрал соседа. Это было послание, и Хасанов его понял: я вижу тебя, я могу тебя достать, но пока не хочу.

– Он со мной играет, – процедил Хасанов сквозь зубы, белый от злости. – Дразнит. Ну ничего. Кто злее, тот и переиграет.

Вот этого я и боялся – что он в злости полезет на риск, подставится, начнёт бить не по расчёту, а по обиде. Но говорить было бесполезно.

Один раз немец едва не достал и его самого. Хасанов сменил позицию, приподнялся на новом месте – и пуля выбила щепу из рамы в ладони от виска, так близко, что его осыпало крошкой. Он рухнул обратно, замер и потом долго лежал не шевелясь, а когда сполз с позиции, руки у него чуть подрагивали – не от страха, а от того злого охотничьего азарта, который хуже страха.

– Хитрый, гад, – Хасанов сполз с позиции затемно, злой, вымотанный. – Он меня чувствует. Знает, что я на него вышел, и играет. Ничего. Кто кого перетерпит.

Я хотел сказать ему, чтоб не зарывался, чтоб не лез на рожон в азарте – но не сказал. Он и сам всё знал, а под руку такое говорить бесполезно.

Дзагоев вел себя неправильно – такой у майора был характер, пулям не кланяться. Что в обороне, что в атаке – он стоял почти в полный рост, лениво прикрываясь укрытиями. Я давно забил на предупреждения – майор старше телом и званием, поэтому советы и просьбы последовательно игнорировал. Поутру он поднялся на наблюдательный пункт – посмотреть на новый рубеж, подумать – и встал у пролома в полный рост, как привык.

Выстрел пришел не сразу, словно Грубер не сразу поверил в настолько легкую и жирную цель. Пуля вошла высоко, в грудь, и к моменту, когда майора стащили вниз, к нам, его уже было не спасти. Старый горец понимал это и сам:

– Не суетись, капитан, – выговорил он чужим, слабеющим, угасающим голосом. – Отвоевался Дзагоев.

Напрасно санитар пытался затыкать дырку в груди – Дзагоев смотрел на меня снизу вверх, и в глазах его, как ни дико, не было ни страха, ни тоски. Он улыбался.

– Чего лыбишься? – не выдержал я. – Силы береги.

– Беречь уже незачем, – он даже усмехнулся этому. – Ты слушай, раз время есть… Я, капитан, свои горы отстоял. Немца сюда пустил – и назад выгнал. Родную землю ему не отдал, – он тяжело вздохнул. – Мужик прожил жизнь не зря, если родную землю отстоял. Значит, и помирать не страшно. Совсем не страшно, слышишь? Лягу вот в эту землю, в свою, как дед тот… как звали‑то… Пантелей. В свою лягу. По совести.

У меня в горле встал ком, и я не знал, что сказать человеку, который умирает довольным – такого не утешают, такому можно только пообещать. И я пообещал единственное, что имело для него цену.

– Отомстим, Асхар, – наклонившись, пообещал я. – Кровь за кровь.

Что‑то дрогнуло у него в лице – это было то самое, что ему нужно было услышать напоследок. Горцу нельзя уходить с открытым счётом, ему нужно знать, что за него отомстят, что кровь не останется неотплаченной – и я дал ему это знание, потому что больше дать было нечего.

– Верю, – выдохнул Дзагоев. – Тебе – верю…

Он умер спокойно, с этой своей улыбкой, глядя куда‑то мимо меня, в сторону родных гор. Я опустил его на землю и посидел рядом, пока меня не окликнули – потому что война не давала времени даже на то, чтобы проститься.

Гибель казавшегося бессмертным и незыблемым как сам Кавказ майора окончательно выбила из роты вяло шевелившийся после моих кулаков и ора боевой дух. Дзагоев был из тех командиров, за которыми идут не за страх, а за совесть – грубоватый, надёжный, свой, знавший эти горы как двор родного дома. Без него рота осиротела, и я чувствовал вокруг это молчание – тяжёлое, растерянное, какое бывает, когда из дома уходит хозяин.

Я принял командование, а к вечеру получил подтверждение – Гуров прислал коротко: капитан Сидорин временно принимает командование ротой. Ничего неожиданного – я и так тащил её половину боёв, и все давно смотрели на меня как на второго после майора. Но одно дело тащить, а другое – отвечать за всё. Не привыкать.

Мужики смотрели на меня, и в их взглядах не было ни удивления, ни сомнения – только ожидание. Они ждали, что теперь скажу я, куда поведу, как решу.

Первым своим приказом ротного я запретил высовываться на том участке вовсе – перевёл наблюдение на перископы и на Лунаря, который умел смотреть, не подставляясь. Пусть немец на том берегу ждёт наши головы сколько влезет. Вечером я нашёл Хасанова на его позиции. Он чистил винтовку Журавлёва в темноте, на ощупь, и не обернулся, когда я сел рядом.

– Слыхал про майора, – поделился он.

Не вопрос.

– Характер широкий был, – развел я руками. – Хер спрячешь.

– Пообещал?

– Пообещал, – кивнул я. – Так и так эту проблему решать придется, че бы не пообещать.

Хасанов помолчал, потом сказал, глядя в темноту на тот берег:

– Только чур мой выстрел первый, командир. За Тимофея я его начал – мне и кончать. А не выйдет у меня – тогда твой черёд.

Я не стал спорить. У каждого был свой счёт к человеку на том берегу, а очередь мы поделим потом. Главное, чтобы этот счёт вообще удалось предъявить.

Дуэль не кончилась. Грубер был жив, Хасанов был жив, и теперь между нами и тем берегом висела натянутая струна, которую кто‑то должен был порвать. У Хасанова с немцем был свой счёт, у меня – теперь свой, за Дзагоева и за страх моих бойцов.

В штаб батальона меня вызвали на третий день после того, как я принял роту. Он размещался в уцелевшем доме в поселке, и, когда я вошёл, над картой уже стояло начальство и ротные Ильюшин, Шеин и Васильев – коллеги теперь.

– Опять теряемся, Сидорин? – подколол меня комбат, едва я вошел.

– Виноват, командир, – козырнул я.

Почти и не опоздал.

– Об умениях товарища капитана заставлять командный состав ждать рапортовали еще в августе 41‑го, – заметил Боровой.

Я вспомнил старшину, в груди потеплело. Подошел, поздоровались за руку, и комбат поставил задачу. Суть – готовим общий полковой удар по всему участку, а нам придется разведать окрестности.

Одинцов водил карандашом по карте, рассказывал о соседях, разграничительных линиях, приданных средствах. Меня больше интересовали цели моей роты, но я терпеливо слушал и старался запомнить на всякий случай – вот так бои видят сверху, а я как‑то привык лицом в грязь. Комбат закончил и отпустил «стрелков», после чего поставил задачи мне, снабдив картой, на которую надо нанести разведанное и дав указания по языку:

– Нужен не первый попавшийся фриц, нужен офицер или писарь при штабе, с документами. Тут, – он ткнул в карту, в хутор за немецкой передовой. – По данным, стоит штаб их батальона. Далеко, за передним краем, влезть тяжело. Но твоя рота, капитан, по этому делу первая в дивизии. Вопросы?

– Никак нет, командир.

– Теперь второе. Пособие твоё по крепости, что я тогда заказывал, я передал. Толковое. По нему теперь других штурмовать учат. Так что ты, капитан, вроде как уже преподаёшь, сам того не зная.

– Спасибо, Андрей Евгеньевич, – поблагодарил я.

– Роту ты тянешь, – продолжил он. – И тянул давно, ещё при Дзагоеве, земля ему пухом. Наверху тебя заметили. Герой, командир от бога, людей бережёшь и дело делаешь. Есть мнение двинуть тебя выше – на батальон или в штаб, но придется поучиться. Сейчас, когда самое трудное позади, так и быть, отпущу тебя, – улыбнулся.

Боровой покивал – мнение разделяет.

– Разрешите отказаться, товарищ комбат.

Одинцов поднял бровь.

– От майора? От штаба? Ты подумай, не руби сплеча. Не каждому такое предлагают.

– Понимаю, Андрей Евгеньевич. Разрешите отказаться?