В этот раз я стрелял спокойнее. Не торопился, целился. Один, второй, третий. В этот раз они подошли ближе. Метров за пятьдесят я уже видел лица. Молодые в основном. Усатые — старше.

Метров за тридцать те, что выжили — побежали. Прямо на нас. С винтовками наперевес.

— Штыки! — крикнул Кулик.

Шмальнув в упор в одного, я вогнал штык в живот другого, который с криком прыгал в ячейку Гарика. Справа, с пронзительным визгом, Сашка увернулся от румынского штыка и воткнул свой. Я к этому моменту дыранул третьего румына — в левый бок — и переступил через успевшего умереть второго. Слева, краем зрения, увидел блеск и понял — увернуться не успею. Гарик закричал и от всей души втащил румыну прикладом. С хрустом и воем тот упал. Не успев обрадоваться спасению, я прыгнул левее, чтобы встретить очередного румына. Чуть дальше, в своей ячейке, Калюжный саперной лопаткой почти отрубил врагу голову.

Следующий румын был хорош, и мне пришлось на голой реакции с ним пофехтовать секунд пять, пока ему в спину не воткнулся Сашкин штык. Пацан продолжал визжать — чистый малолетний берсерк.

Покрутив головой в поисках врага, я поспешил на помощь Гарику. Армянин ловко повернулся, пропустив мимо груди штык врага, отпустил винтовку одной рукой, достал из-за пояса нож и сходу, продолжая движение, воткнул в грудь врага.

Выстрел.

Гарик захрипел, из дыры в его горле хлынула кровь. Не давая себе смотреть на это, я разобрался с парой румынов и прыгнул в ячейку Гарика. Он сидел и зажимал руками горло. Сквозь пальцы стекала кровь. Понимая, что бесполезно, я попытался заткнуть рану своим платком. Гарик смотрел на меня и шевелил губами, пытаясь что-то сказать. Сделав глубокий, со всхлипом, вздох, он обмяк.

Сверху продолжали стрелять. Кулик орал «По бегущим!». Где-то справа продолжалась рукопашная, а я потратил очень много времени впустую. Нужно наверстывать.

— Одолжу, брат, — забрал я нож Гарика и пошел.

Не мстить — работать.

Когда остатки румын ушли — на этот раз совсем — мы отделением собрались возле Гарика. Он так и сидел, спиной к стенке, но я успел закрыть ему глаза. Сашка плакал от всего сразу — открыто, не стыдясь. Владимир — курил, Петро — вздыхал, а я смотрел на свой левый сапог — не заметил даже в какой момент оторвалась подошва.

Я наклонился, расстегнул верхнюю пуговицу его гимнастёрки. У Гарика там самодельный внутренний карман. Достал сложенную вчетверо фотографию. Развернул.

Мать. Старушка. В платке, лицо смуглое, морщинистое, глаза огромные, тёмные. Сидела на стуле, положив руки на колени. Снимок был старый, потертый. Мать смотрела в кадр серьёзно — не улыбалась.

Я смотрел на неё долго. Калюжный — рядом. Тоже смотрел.

— Имя?

— Не знаю. Не сказал ни разу.

— Кому теперь сказать?

— В Ереван. По адресу.

— Адрес-то есть?

— В вещмешке у него где-то. В книжке красноармейской.

— Сейчас посмотрю.

Калюжный перебрался к Гарикову вещмешку, начал рыться. Я остался сидеть рядом с Гариком. Складывал фотографию обратно. Аккуратно, по тем же сгибам.

Кравченко пришёл к нам через час.

Он шёл по ходу сообщения — мокрая гимнастёрка, лицо чёрное от пороха, на левой щеке царапина. Видимо, тоже был в рукопашной.

Он остановился над нашей ячейкой. Посмотрел на Гарика.

— Арутюнян.

— Так точно, товарищ старший лейтенант.

— Сидорин. Подойди.

Я выбрался. Кравченко посмотрел на меня — без выражения. Достал из планшетки сложенный вдвое лист.

— Рядовой Сидорин Василий Кузьмич, представляешься к ефрейтору. За инициативу и грамотные действия под огнём в боях двадцатого августа и сегодня. Подпись комдива через три дня будет.

— Служу Советскому Союзу, — без энтузиазма козырнул я.

— Бережной с тобой говорил уже про окопы?

— Так точно.

— Хорошо. Дальше с него и спрашиваю — ты в третьем взводе теперь голос имеешь, через старшину. Понял?

— Понял.

— Свободен.

Он пошёл дальше. Я постоял секунду, посмотрел ему вслед. Учится командир.

Гарика хоронили вечером.

Не одного — в нашей роте за этот день погибли семь человек, во взводе — двое: Гарик и «трехсотый», который не протянул и пары часов. Хоронили в братской могиле, за деревней Дальник, в роще. Без оркестра — обычная пехотная похоронная команда, два бойца с лопатами, политрук читал короткие слова. Видимо, из батальона.

Я взял жменю земли, бросил в могилу:

— Прощай, брат. Прости, если что не так.

Владимир достал кисет и предложил нам. Сейчас — нужно, поэтому я скрутил самокрутку. Дым — горький, тяжелый — огнем обжег легкие. Сдержав кашель, я докурил до конца. За Гарика.

Свет от закатного солнца лежал на Дальнике, на могиле, на наших лицах. Закат был обычный — не красный, как вчера, просто закат. Калюжный смотрел в сторону. Сашка — на свежую землю. Я потушил окурок и пошел искать Бережного. Новые сапоги нужны.

Через два дня после Дальника Бережной нашёл меня у кухни.

Я как раз закончил с кашей и сполоснул котелок дождевой водой — после Дальника опять зарядило, не сильно, но казалось, будто весь мир пропитался противной, холодной влагой.

— Сидорин. Ко мне в землянку, через десять минут.

— Есть, товарищ старшина.

Он ушёл, не оглянувшись. Я свернул котелок в вещмешок, кивнул Калюжному — тот сидел на бревне и зашивал порванную в подмышке тельняшку:

— Бережной зовёт.

— Шо за шум?

— Узнаем.

— Удачи, Васько.

Я пошёл.

В землянке кроме старшины был Кулик. Сидели за столом, на котором лежала придавленная подстаканником, стильной папиросницей из нержавейки и чернильницей карта местности нашего сектора. Глаза скользнули по карте, отмечая важное. Наши позиции отмечены красным карандашом, румынские — синим, между ними — пунктир, нейтралка.

— Подойди, — велел Кулик.

Я подошел и посмотрел на карту уже легально.

— Сегодня ночью на работу, — начал взводный. — Малой группой. Ты — командир.

Даже так?

Я кивнул.

— Вот тут, — Кулик постучал карандашом. — У них передовой наблюдательный. С прошлой недели стоит. Через него корректируют арту и минометы. По одному наблюдателю на сектор, работают пять-шесть расчетов. Приказ — снять наблюдателя. У него — радио. Радио желательно забрать с собой, но если никак — уничтожить.

— Разрешите спросить, товарищ лейтенант.

— Разрешаю.

— Приказ выполню, товарищ лейтенант, но че я-то?

Вместо лейтенанта ответил Бережной:

— А ты хитрожопый.

— Понимаю, — вздохнул я и предупредил. — С большой вероятностью я просто закину туда пару гранат и свалю.

— Опыт есть, — почти без иронии кивнул старшина.

— На месте решишь, ефрейтор, — вернул к конкретике Кулик. — Главное — наблюдатель и его аппаратура.

— Так точно, товарищ лейтенант.

— Группа — четыре человека плюс ты. Сам выбирай. Бережной даст что нужно.

— Есть.

— Выход — в час ночи. До рассвета вернуться. Не вернетесь до рассвета — будем считать, что не получилось.

— Так точно.

Бережной взял со стола тетрадку и протянул мне:

— Материальная часть. Выпишешь, что нужно.

— Спасибо, товарищ старшина!

Посмотрим, что у Родины в закромах.

— Иди готовься.

Я козырнул и пошел.

Калюжный сидел на том же бревне, но зашивал уже штаны.

— Пропердел? — подколол я.

— А то ж, — хохотнул Калюжный. — Надысь роту сдул, трохи надорвавси.

Посмеялись, и он спросил:

— Ну?

— Идём ночью. Малой группой. Снимаем румынский НП. Идешь?

— Иду, — кивнул Петро.

Он снова склонился к воротнику. Помолчал, не торопясь, потом:

— Кого ещё?

— Думаю.

Я сел рядом и начал прикидывать. Не шибко велик выбор — я даже не успел пока познакомиться со взводом.