— А учёба, товарищ старший лейтенант? Я ж контуженный, память…

Кравченко усмехнулся. Устало, по-доброму.

— Брось, Сидорин. Память у тебя — дай бог каждому. Контузия твоя — я в неё давно не верю.

Я насторожился. Опять.

— А во что верите?

— А ни во что. И не лезу, — Он смотрел на море, не на меня. — Ты воюешь хорошо, бойцов бережёшь, Родину защищаешь. Остальное — не моё дело. И не Рудьково, что б он там ни думал. Главное — ты наш. Это я знаю твёрдо.

Я молчал. В горле неожиданно встал ком. Кравченко не Рудько — он не копал. Он принимал. Целиком, без вопросов. Это было дороже любого кубаря.

— Спасибо, товарищ старший лейтенант.

— Не благодари. Подпишешь согласие?

— Подпишу.

Он дал карандаш. Я расписался внизу, где «согласен». Вернул лист. Кравченко спрятал в планшет.

— В Севастополе тяжело будет, Сидорин, — сказал он. — Тяжелее Одессы.

Я знал, насколько тяжелее. Знал, что Севастополь падёт через девять месяцев. Что Чапаевская сгорит почти вся. Но — промолчал, как всегда.

— Понимаю, товарищ старший лейтенант.

— Понимаешь. Иди к бойцам.

К вечеру на горизонте показался берег. Сначала — тонкая полоса, потом — холмы, потом — бухты и белые дома по склонам.

Бойцы вышли на палубу — всё отделение. Калюжный, Колька, Хасанов, Гонтаренко, Владимир. Петренко не было — его с простреленным бицепсом ещё на пирсе отправили отдельным бортом, с ранеными, в госпиталь. Доберётся, рана не страшная. Шесть из восьми. Семь — просто Петренко филонит и расслабляется в госпитале.

Севастополь приближался. Город на закате был — красивый. Я даже не ждал, что в войну город может быть таким. Белые дома на холмах, золотились в закатном солнце. Бухты, корабли на рейде — много кораблей, целый флот. Над водой — чайки. На берегу зажигались огни, редкие, приглушенный, но всё же огни. Город жил.

Колька стоял рядом и смотрел на город совсем не так, как недавно на море. Не потому, что Севастополь неинтересный — просто за одну ночь пацан изменился.

— Командир, — позвал он.

— М?

— Я Сашке слово дал. Лейтенантом стать.

— Помню. Старайся, Коль. Живи.

Что тут еще скажешь?

Колька помолчал. Смотрел на приближающийся берег.

— А Сашка перед боем мне рассказал, что вы ему про Вену говорили. Что нам не в Берлин, а в Вену лейтенантами входить. Потому что мы — южные.

— Говорил.

— Так вот, — Колька повернулся ко мне. — Я войду в Вену лейтенантом. За Сашку. Он хотел — я за него и за себя.

Я смотрел на него. Семнадцать лет. Тощий, в шинели не по росту. Только что похоронил — вернее, везёт хоронить — лучшего друга. И уже знает, чего хочет. Знает, куда идёт. До Вены — три с половиной года, тысячи километров, Севастополь, который падёт, и весь ад, который я знаю наперёд.

Дойдёт ли Колька до Вены? Не знаю. Может, и нет. Война.

Но — он хочет. И идёт. И этого у него не отнять.

— Ты входи кем хошь, Колька, — я потрепал пацана за плечо. — А мне лейтенанта мало — я вон, уже щас учиться иду. Давай на спор? — протянул руку. — Если я до Вены меньше чем майором дойду, ты мне — поджопник, а если ты не лейтенантом — я тебе.

Пацан прыснул — открыто, весело, как раньше.

— Спорим! — пожал руку.

— Петь, разбей, — попросил я Калюжного.

— А я шо? Я тож хочу спорить, — ухмыльнулся он. — Только не знаю, по какой части расти — по морской или сухопутной. На суше-то пока поменьше ценят.

Посмеялись.

— Мичман-ефрейтор — своего рода аномалия, — заметил я. — Как думаешь, Коль, сколько таких во всей армии?

Мы с Колькой рассмеялись, Петро расправил плечи и приосанился:

— На суше останусь. Там-то из мичманов не разжалуют — нету полномочий.

В бухту вошли на закате.

Солнце садилось за дальний мыс — Калюжный сказал, там Херсонесский маяк. Спокойная, гладкая вода в бухте отражала розовое небо. Корабли стояли на рейде — эсминцы, крейсера, катера. Один большой, с побитой надстройкой, у дальнего причала — Калюжный долго на него смотрел, потом сказал тихо:

— Жива «Червона» моя. Побитая, а жива. И отвернулся, чтоб мы не видели лица.

Бойцы стояли у борта. Колька — рядом со мной. Калюжный — с другой стороны. Хасанов, Гонтаренко, Владимир — за спиной. Внизу, в трюме — Сашка, которого вынесем последним, на руках, и похороним тут, в этом городе, у моря, которое он успел увидеть.

Город приближался. Белый, золотой в закате, живой.

— Колька.

— Я.

— Видишь город?

— Вижу, командир. Красивый.

— Запомни его таким.

— Зачем?

Я не ответил сразу. Смотрел на белые дома, на бухту, на флот, на закат. Я знал, что станет с этим городом через девять месяцев. Знал, что от этой красоты останется. Но Колька — не знал. И не должен был знать. Пусть запомнит красивым.

— Красивые города надо запоминать, — объяснил я. — Чтоб было, к чему возвращаться. После войны.

— После войны, — повторил Колька. — А мы вернёмся?

— Вернёмся. И сюда, и в Вену войдём. Всё будет, Колька. Война кончится — и всё будет.

Я в это верил. Потому что иначе нельзя. Иначе незачем держаться. Победа — будет, я знаю это тверже всего на свете.

Нужно просто дойти и довести всех, кого получится.

Тральщик сбавил ход. Впереди — причал, фигуры встречающих. Кто-то махал с берега.

Калюжный положил руку Кольке на плечо. Я — с другой стороны. За спиной стояло отделение. Живое, обстрелянное, своё.

Севастополь встречал нас огнями и закатом.

Впереди была зима. Впереди был штурм, и второй штурм, и третий. Но это — впереди, а сейчас — закат над бухтой, белый город, флот на рейде, чайки, и шестеро живых у борта.

— Швартуемся, — щелчком отправил в воду окурок Калюжный. — Ну че, пошли, мужики.

Тральщик «Симферополь» причаливал к севастопольскому пирсу на закате, а мы шли в трюм, за Сашкой.

Конец первого тома.

Немцы перли волнами с самого утра. Эта – шестая, и я был рад новым пачкам патронов, которые принесли после пятой. Я лежал у амбразуры, в каменной щели, которую мы три недели долбили в скале – нормальных окопов выкопать местность не позволяет. Земли нет – один голый известняк, который не берет лопата. Кирка и молотки – вот наши орудия труда. Мы выгрызали позиции в камне, а тот мстил нам за это россыпями осколков в моменты попадания снарядов и пуль.

Петро лежал у соседней амбразуры с биноклем:

– Идут, – заметил он. – Опять по центру.

Я посмотрел в свой: серая цепь поднималась из балки, метрах в трёхстах. Не густо – после шести откатов враги уже не пёрли толпой. Шли грамотно, перекатами, прикрывая друг друга. Учёные.

Под Одессой было жарко, но здесь стало гораздо горячее. Это уже не румыны, это – настоящие немцы. Ученые, промытые пропагандой до точки невозврата, дисциплинированные, на кураже после успешного начала войны. Румыны воевали, потому что приказали. Немцы воевали, потому что умели и хотели. Каждый их накат был выверен. Каждый отход – тоже. Но и мы совсем не те, кем были в начале войны.

Семнадцатое декабря сорок первого. Второй день большого штурма. Они давили на нас уже двое суток, без передышки, волнами. Хотели к Рождеству взять Севастополь – я знал, что не возьмут. В этот раз – не возьмут. Знал и молчал, как всегда.

– Взвод! – крикнул я. – Без команды не стрелять! Подпускаем!

По цепочке передали – влево, к Ревазу, вправо, к Дёмину. Взвод замер. Двадцать шесть человек в каменных щелях, три отделения, растянутые на полтораста метров скалы.