Не бойся, маленькая Зина – Вася хорошо защищает.

«Вася, я теперь хорошо ем кашу. Вы тоже ешьте всё, что дают, потому что худой боец хуже дерётся».

Кушай, малыш. И совет прямо в тему.

«Мы хотим, чтобы вы приехали живой. Анна Петровна сказала, что надо писать „живым“, но я уже написал „живой“, потому что вы живой».

Живой.

Я перечитал два раза. Странное это дело – читать про тепло, которое адресовано не тебе, а тому парню, чьё лицо ты теперь носишь. Но лицо ли определяет человека? Биография ли? Прости, Господи, но оригинальный Сидорин был обыкновенным раздолбаем. А теперь я – это он, и у меня получается лучше. Это – письмо мне. И вложенное в него тепло – тоже мое.

Я сел, достал карандаш, лист бумаги, и сразу стал писать ответ. Первый блок – такой же почти, «образцово‑показательный» как и мое первое письмо. Написал, что жив‑здоров, фашистов бью исправно, командую лучшим взводом. Написал, что обязательно вернусь живым. Про войну – почти ничего, потому что и так побаиваюсь, что пацаны на фронт из детдома сбегать начнут. Добавил, что когда они получат это письмо (а получат ли вообще?), в газете «Красная звезда» уже выйдет статья о нас. Второй блок – ответы на детские кусочки. Всем ответил, как мог. Запечатал.

Калюжный сидел рядом. Молчал и с ухмылкой косился на мои намокшие глаза. Тоже не от горя.

К нам подошёл Колька – уже отошёл от своего письма и теперь крутился рядом, не зная, куда деть распирающую его радость.

– Дядь Петь, – обратился он к Калюжному.

– М?

– Ты обещал крейсер показать, когда хорошее настроение будет. У тебя сейчас хорошее?

– Очень хорошее, – признался Калюжный.

Встал, отряхнул штаны.

– Васько, отпустишь нас в город?

– Да че «отпустишь», вместе пошли – все равно фашисты по щелям сидят.

Каждый день из разных мест немножко постреливаю, чтобы не расслаблялись. Продуктивность маленькая, типа по полфашиста в день где‑то выходит, если первый большой успех не считать, но моральное давление и стойкий нордический характер подтачивает.

Я отпросил нас у Кравченко, ротный отпустил, и мы в кузове удачно подвернувшегося грузовичка с грузом доехали до Севастополя.

Город был побитым, но живым. Дома без окон, без углов, с обвалившимися фасадами, а между ними – люди, повозки, краснофлотцы, бабы с вёдрами, мальчишки. Севастополь не желал умирать, и упорно сопротивлялся ежедневным налетам и обстрелам. И давал сдачи – где‑то впереди, ближе к бухтам, раскатисто и тяжело бухнуло.

– Слышь? – оживился Петро, задрав голову. – Слышишь, как бьёт?

– Слышу. Тяжёлая.

– Это батарея, – он зашагал быстрее. – Пошли, покажу. По дороге как раз.

На входе в порт пришлось предъявить документы и честно признаться, что мы пришли чисто поглазеть. Спасибо репутации – меня вся округа знает, поэтому часовой не послал нас подальше, а дал себе труд связаться с командиром, который нас пропустил с условием «не лезть под руки».

Батарея стояла в капонире на склоне, развёрнутая стволами к северу, откуда лез немец. Орудия были большие, снятые с кораблей.

– Сто тридцать миллиметров, – озвучил калибр Калюжный и с широкой улыбкой поприветствовал бывших коллег. – Здорова, флот!

– Здорово, коли не шутишь, – отозвался пожилой командир расчёта.

Глянув на нас, он задержался на мичмане взглядом и расплылся в улыбке:

– Петро, ты чтоли? Живой, чертяка!

– А куды я денусь, Степаныч?

Мужики обнялись, командир пожал мне руку, подмигнул Кольке и вернулся к работе.

– Наши это пушки, – объяснил нам с Колькой Калюжный. – Сняли с «Червоны», когда стало ясно, что ей уже не плавать. Поставили на берег. Девять стволов, четыре батареи по городу. Корабля нет, а пушки бьют. Понимаешь, Василий? Крейсера нет, а голос его – вот он, по немцу, каждый день. Степаныч на крейсере с двадцать восьмого года. И я на нем служил. Хороший был крейсер, – грустно улыбнулся и кивнул вперед, к бухте. – Пойдемте, посмотрим на то, что от него осталось.

Мы вышли к воде. Южная бухта открылась серая, тяжёлая, в радужных пятнах мазута. И там, у дальнего причала, лежала «Червона» – завалившись на борт, осев в воду по самую палубу, задрав в небо одну побитую, смятую трубу. Надстройка переломлена, всё рыжее от ржавчины и копоти. Над водой торчало то, что когда‑то было крейсером, гордостью, первым большим кораблём, который страна построила сама, для себя. Теперь это была железная туша на грунте.

Калюжный стоял у самой воды и молчал. Долго молчал. Колька рядом притих, чувствуя, что сейчас не время для вопросов. Я тоже молчал. А чего тут скажешь.

– Сашке обещал сюда привести, – сказал наконец Петро. – На палубу. Где служил, показать. Не успел, – он повернулся к нам. – Может и хорошо, что не успел – какая тут палуба?

Я не знал, что ответить, но знал Колька:

– Все равно мощь, дядь Петь! Лежит, вроде мертвая, а пушки‑то по фашистам работают! Не умер крейсер, просто в сухопутные перешел. Прям как ты, дядь Петь!

Калюжный хохотнул, сдвинул Кольке шапку на глаза. Постояли ещё. Где‑то за спиной снова ударила батарея – те самые девять стволов, голос мёртвого корабля, упрямо бивший по пока живому врагу.

Колька, задрав голову, разглядывал чужую погибшую красоту. И на Петра, который наконец‑то получил письмо и теперь стоял прямой, успокоенный, отгоревавший своё.

– Всё, мужики, – посмотрев на часы, решил я. – Насмотрелись. Приказ был вернуться засветло.

– Пошли, – кивнул Петро.

И мы пошли обратно – мимо батареи, которая всё била и била, через избитый, но живой город. Домой, на позиции.

Судьба газет в Красной армии незавидна – почти сразу разбираются на самокрутки. Политрук даже не пытается просить сначала хотя бы прочитать – знает, что смысла нет, поэтому важное зачитывает нам сам, на политинформации.

Собственно поэтому я и удивился, когда Мальцев принес свежую (свежайшую из тех, что до нас добрались) «Красную звезду» прямо на позиции.

– Василий Кузьмич, посмотри‑ка, вроде про твоих, – протянул мне лист Мальцев.

– Спасибо, Семен Игнатьич, – поблагодарил я. – Какая из? – спросил о россыпи небольших статей.

– Третья полоса, внизу, – подсказал он.

Я взял. Заметка была короткая, в подвале страницы, под бодрым заголовком про действия в тылу врага. Заметка рассказывала о группе диверсантов, которая по осени освободила из вражеского плена больше двух десятков красноармейцев. Место действия – абстрактное «близ Одессы», но мне этого хватило, чтобы все понять. Хватило, чтобы тугой узел где‑то внутри развязался. Как ни крути и не обосновывай (а я в полном праве!), все равно получилось, что людей я бросил.

Статья так и говорила: командир группы, не имея возможности вывести всех к своим через занятый врагом большак, принял сложное решение – разделил людей и доверил вывод основной части местному проводнику, старому охотнику. Решение оказалось верным: группа вышла к Николаеву, семнадцать человек спасены. Проводник, шестидесяти девяти лет от роду, представлен к медали.

Имени командира в заметке не было. И Журавлева с Прохоровым не было. Был только дед – Ефим Ефимович Каменев. Спасибо, дед.

– Отлегло? – с улыбкой спросил политрук.

– Отлегло так, что хоть пляши, – улыбнулся в ответ я. – Самое трудное решение в моей жизни было.

В двух жизнях.

– Ефим Ефимович не подвел.

– Видел бы ты его, Семен Игнатьевич, – продолжил я радоваться. – Настоящий человек леса. Охотник. Рассказывал – у него в сапогах под каждую мозоль своя вмятинка.

Посмеялись.

– Ему ж за семьдесят уже. Борода седая лопатой, – я поморщился. – А я на него семнадцать человек навесил. А он взял – и вывел. Просто потому, что не мог иначе.

– Война, – серьезно ответил Мальцев. – Ты, Василий Кузьмич, хороший человек и хороший солдат. Знаю – раз оставил людей на деда, значит чувствовал, что дед их выведет.