Пацаны…

Лёха. Кефир. Вега. Карась. Муха. Странно — одного Леху по имени звали, а остальные и я между собой позывными обходились. Будто стерлись имена. Будто стерлась жизнь до. Не у всех — у меня и таких же, как я. У других — просто встала на паузу. Как у Калюжного.

Повернувшись на бок, к стене, я слушал шуршание карандаша — Сашка дорвался до карандаша и сопел от стараний на всю землянку. Беглец, блин. Странно это — на фронт из дома сбегать. Очень геройски и очень-очень горько.

Владимир начал бубнить себе под нос, перепроверяя написанное. Жизнь шла. Бойцы писали домой. Каждый — своим. А я…

А я уснул, и в эту ночь мне почему-то приснилась корова. Большая, черно-белая. Она бродила по лужку и щипала сочную зелень. Я знал — это корова Владимира, и от этого знания мне почему-то было тепло и приятно.

Серов нашёл меня прямо в нашей землянке. Я не ждал — думал все, не будет пока больше вылазок, потому что скоро отступление. Всем оно уже очевидно — бойцы ходят насупленные, бурчат, уничтожают запасы махорки и подолгу смотрят на запад. Грустно и мне. Глупо — с самого начала знал, что уйти придется, но все равно зачем-то надеялся.

Не нужно знать будущее, чтобы увидеть знаки: старшина аккуратно упаковывает матчасть, связисты мельтешат туда-сюда, Кравченко как будто даже бросил спать — ходит с вот такенными мешками под глазами, раздраженный и огрызающийся на всех. Взводные кучкуются своим узким кругом, о чем-то шепчутся, а политрук на днях рассказывал нам про войну с Наполеоном вместо привычных сводок и рассказов о неизбежной победе пролетариата во всем мире.

Армия — на каждом шагу секретность, но при этом все всё знают.

— Сидорин, — позвал Серов.

Я спрыгнул с нар:

— Я.

— За мной, — велел он.

Далеко отводить не стал:

— Завтра ночью со мной. По делу.

— В разведку?

— Нет. На диверсию.

Я моргнул.

— Есть.

— В восемнадцать ноль-ноль у меня. Сегодня — готовься. Завтра весь день — отдых. Свободен.

Он ушел, а я вернулся в землянку. Диверсия — это полезно, а легкая тряска перед ней — неизбежность. Уйдет, как только начнется дело.

Калюжный, сидевший у входа на ящике, посмотрел на меня:

— Ну шо?

— Послезавтра до соседей пойду, — ответил я.

— А шо мене не зовут?

— Так море далеко, — развел я руками.

В восемнадцать я был у Серова. Кроме него — Прохоров и Журавлёв. Кстати, как там дед-Огурцов?

— Степан Кузьмич? — спросил я.

— В тылу. Нога заживает медленно. Дед старый, кости плохо срастаются, — Серов разложил карту. — Да и не нужен — через нейтралку идем, там что с проводником, что без… — он махнул рукой и начал инструктаж. — Идём через нашу передовую, с той стороны, где рощица сосновая. До их позиций — семьсот метров.

— Что взрываем?

— Минометный склад. Километра полтора от их передовой, в овраге. Видимо, основной запас на наш сектор. Если успеем подорвать — им работать по нам будет нечем недели две. А нам как раз эти недели нужны.

Я не стал спрашивать, зачем нам эти недели. И так понимал — даже не знанием о том, что отступление неизбежно, а самым важным для службы местом.

— Состав. Я — старший. Прохоров — на огневом прикрытии. ППШ возьмешь, у нас есть один. Журавлёв — на тихой работе, часовых снимать. Ты — на закладке тола. Обучен?

Умею, но…

— Никак нет, товарищ лейтенант.

— Не всемогущая контузия-то, а? — Серов чуть улыбнулся. — Покажу сегодня. Тол с детонатором, бикфордов шнур, поджигаем спичкой. Шнур — три минуты горения, потом — взрыв. Заложишь, поджигаешь, уходишь. До склада — не больше восьмидесяти метров на отход к моменту взрыва.

— Восемьдесят метров за три минуты?

— На животе, тихо. Не бегом. Иначе услышат и догонят.

— Понял.

— Снаряжение — как тогда. Тол — мне, шнуры и спички — тебе.

— Своих нету, — признался я.

— Выдам, — отмахнулся Серов. — Выход — завтра в двадцать два. Сбор у моей землянки. Не опаздывать.

Ночь была подходящая — луна за тучами, ветер с запада без передышки шелестел кустарником, создавая природную маскировку. Холод собачий — я в шинели и в перчатках, и всё равно пальцы коченеют.

Мы вышли в двадцать два. Через нашу передовую часовой пропустил молча — Серов кивнул, он кивнул. Дальше — в сосновую рощу, через рощу — к их позициям. Шли как всегда: Серов первым, Журавлёв вторым, я третьим, Прохоров с ППШ замыкал.

К часу ночи мы перевалили через гряду и оказались в виду их передовой.

Серов поднял руку — лечь. Мы залегли в кустарнике.

Передовая в этом секторе у врага не сплошная — редкая цепочка секретов и одна блиндажная позиция метров на сто. Между секретами — пустоты. Серов изучал в бинокль — искал самый удобный проход.

Через минут двадцать показал жестом: налево, через ложбину. Мы поползли. Часовых было двое в первом секрете — в двадцати метрах от нашего пути. Журавлёв пополз направо, к ним, я остался с Серовым. Прохоров — сзади, с ППШ.

Я смотрел, как Журавлёв растворяется в траве.

Через три минуты — короткий, сразу оборвавшийся вскрик в кустах. Потом тишина.

Журавлёв вернулся.

— Двое. Снято.

— Хорошо.

Мы поползли мимо секрета. Я заглянул — двое румын лежали в окопчике, один — на дне, второй — привалившись к стенке. Оба — с перерезанными горлами. Журавлёв работал чисто.

Как-то машинально я достал Ф-1, выдернул чеку до половины — так, чтобы скоба ещё держала, но малейшее движение — и вылетит. Подсунул под тело того, что у стенки. Положил так, чтобы тело придавливало скобу. Если кто-то будет переворачивать труп — граната сработает.

Серов на меня смотрел. Не помешал.

— Зачем?

— На всякий случай. Если найдут до взрыва — задержит на минуту-две.

— Хитро.

— Так точно.

Прохоров рядом тихо хмыкнул — одобрительно. Журавлёв тоже посмотрел внимательно.

— Двинули, — велел Серов.

Дальше — ползком, через нейтралку их тыла. Километр с лишним. Шли долго, медленно, осторожно. Серов знал направление по компасу, я подстраховывал. В пути миновали ещё один секрет — его мы обошли, не трогая.

К двум ночи мы добрались до оврага.

Овраг был неглубокий, заросший кустарником. На дне — две большие палатки, ещё какие-то ящики, прикрытые брезентом, грузовая телега с ослом. Видимо, ослика держали для подвоза ящиков с дальних позиций. И — штабель ящиков, аккуратно сложенный у дальней стенки оврага. Это и был склад.

Двое часовых ходили взад-вперёд по верху оврага. Третьего было не видно, но через брезент просвечивало пламя керосинки. Я и Серов смотрели в бинокли.

— Часовые меняются примерно каждые два часа, — тихо сказал Серов. — Они на середине смены. До смены — час. Войдём в овраг с тыла, у штабеля, заложим тол, выйдем тем же путём. Если тот, кто в палатке, шум поднимет, нужно будет сработать быстро. Журавлев, часовые — на тебе.

Мы разделились: Журавлёв ушуршал, Прохоров с ППШ — в центр, на случай если что пойдёт не так. Я и Серов — в обход оврага, к штабелю. Спускаться в овраг по темноте — это как ни странно хуже, чем подниматься, потому что легко ошибиться и нашуметь. Например — волной тронутых камешков. Повезло — ни я, ни Серов не нашумели и благополучно спустились.

У штабеля Серов снял мешок. Внутри — три бруска тола, как мыло, в пергаментной бумаге. Жёлтое. С каждым — детонатор, медный, с двумя ножками. И моток шнура — чёрного, как верёвка, гибкого. Учения проведены заранее, а из палатки потянуло табаком — сидящий там румын шума не услышал.

Мы работали. Один брусок — в нижний ряд штабеля, между ящиками. Второй — в средний. Третий — на самом верху, у дальней стороны. Шнуры от трёх брусков я свёл в одну точку, метрах в трёх от штабеля — в траве. Серов проверил каждый узел. Кивнул.

— Поджигаем здесь. Все три шнура одновременно. Длины шнура — метра по три. Три минуты горения. Запоминай — три минуты.