Пока была передышка, я прошёл по линии – поглядеть, где тонко. Колька держал свой край, самый тяжёлый, тот, откуда немец лез настырнее всего. Я слышал его сквозь звон в ушах – севший, злой, но упрямый голос: «Не части! Подпускай! По вспышке бей, по вспышке!». Их там оставалось меньше, чем в начале ночи – я отметил это краем сознания, мельком, и побежал дальше, туда, где снова закипало, не успев ни пересчитать их, ни понять, скольких уже нет – край держится, а с остальным разберемся потом.

Уже перед рассветом, немец полез ещё раз – устало, но упрямо, зная, что времени у него в обрез. Гранат не было вовсе. Мы встретили его тем, что осталось: последними патронами, штыками, камнями, голыми руками. Пантелей свалил полезшего прикладом, крякнул, выругался на больные локти, перезарядил. Кто‑то из молодых заорал дурным, срывающимся голосом и всадил штык в немца, переваливавшегося через камни. Отбились и на этот раз – на зубах, на злости, на том, что отступать было некуда.

К рассвету, когда небо на востоке из чёрного стало сизым и тени обрели края, стало понятно – как минимум сегодня немцы нас отсюда не выбьют. Хасанов, выждавший свой час, лёг с винтовкой Журавлёва и заработал ровно, редко: он снимал тех, кто высовывался командовать, гасил их одного за другим, мы помогали, растягивая остатки патронов, и это сильно подкосило энтузиазм нацистов – они откатились в овраг, оставив своих на склоне, и больше не пытались.

Подошла смена – стрелковая рота полка – закрепились, поволокли наверх пулемёты, растащили по щелям запас патронов. Я стоял на изуродованном пулями и осколками камне у колокольни, чёрный, оглохший, усталый, и смотрел, как встаёт над Кавказом мутное зимнее солнце. Взяли и удержали. Немцу выбили ещё зуб, левый фланг полка больше не висел на волоске. Радости не было – только знакомая свинцовая тяжесть, что приходит, когда отпускает.

Дзагоев поднялся на бугор с первой сменой, оглядел руины, битый камень, немцев на склоне, наших по щелям. Постоял, кивнул сам себе.

– Взяли, – произнёс он негромко. – И удержали. Гуров будет доволен, фланг ему развязали, – он глянул на меня. – Потери?

– Считаем ещё, товарищ майор, – отозвался я, и по тому, как он поджал губы, понял: он и без счёта видит, что дорого.

Чижа нашли под колокольней, в снегу. Хороший был альпинист, до последнего лез туда, куда другой бы не сунулся. Нашли и других. Отделение Кольки полегло целиком. Все его салажата, за которых ему впервые в жизни пришлось отвечать, остались на этом бугре. Их выносили одного за другим и клали в ряд у паперти. Белобрысого Сеньку, которому Колька передал мое давнее «за мной держись», принесли последним.

Колька стоял в стороне, у стены, и молчал. Не плакал, не ругался – смотрел, как их укладывают, и по лицу его, серому, застывшему, я читал всё, чего он не говорил. Он считал, что это он их положил. Что если бы командовал получше, если бы был не вчерашним ефрейтором с кривыми лычками, а настоящим, умелым командиром – они были бы живы.

Я подошёл, встал рядом.

– Понимаю, Коль, – положил пацану руку на плечо. – Помнишь, сколько нас было там, в Севастополе? Самый опасный край держали, и – удержали.

Колька сбросил мою руку с плеча и огрызнулся:

– Сам знаю.

Голос был чужой – ровный, взрослый, без единой мальчишеской нотки.

Смену на бугор прислали на второй день. Немцы смирились, не лезли, а мы отошли на окраины села, где было относительно спокойно, что в нашей ситуации приравнивается практически к отдыху в тылу.

Первым делом неплохо промерзшие мы конечно же отправились в баню – в уцелевшей хате поставили бочку, натопили в ней снега, затянули окна брезентом и как следует раскочегарили. Заходили мы в нее грязные, пропитавшиеся гарью, кровью и заиндевевшие, а через пару десятков минут, сдобренных уханьем и ударами эрзац‑веников, выбегали и падали в снег совершенно чистыми и распаренными докрасна.

Потом был сон – долгий, глубокий, без снов – и горячее из котла погуще: Федька наш курсы старшин еще не прошел, но коррумпировать поваров уже научился в совершенстве. Где‑то на третьей ложке на души снизошел особый тыловой покой: над головой – крыша, под боком – печь, а до немца километры. Рота отходила, сытые и выспавшиеся мужики травили байки, подкалывали друг дружку и вспоминали «битву за бугор» так же, как и все другие, которые получилось пережить.

– … Прет на меня – здоровенный, каска набекрень, брови – во! – рассказывал кто‑то из молодых, размахивая ложкой. – Ну, думаю, все, отвоевался, а сам – хоп, в сторону, а он – слыш? – споткнулся, и рожей в снег!

– Это он рожу твою разглядел, – не отрываясь от миски, прокомментировал Гурьев. – Я бы на его месте тоже споткнулся.

Грохнули.

– Вредный ты человек, Антон, – заметил Аман. – Зачем молодого обижаешь?

Гурьев начал поднимать на казаха удивленный взгляд, а тот продолжил:

– Он честно немца победил, – ухмыльнулся. – Лицом.

Рота загоготала, молодой насупился и с удвоенной силой взялся за кашу. Где‑то справа звучало ворчание Федьки на тех, кто лезет к очагу вне очереди. Дед Пантелей сидел с краю, аккуратно черпая ложкой, вдумчиво жуя и время от времени рассказывая тем, кто хотел слушать, о том, что в Царской армии кормили лучше, а к очагу тогда «поперек батьки» никто полезть бы и не подумал.

Шум, отдых и горячее радовали сильнее похоронок и писем, которые я писал половину сегодняшней ночи. Писал уже привычно, но хорошего в этом по‑прежнему ничего не нашел. Большую часть вещей народ, как обычно, разобрал между собой. Другая рука будет щипать табак из кисета, другая рука будет пользоваться ложкой, и другая рука допишет оборванное на середине строчки письмо.

Пополнения нынче поступают регулярно – страна пережила чудовищный хаос начала войны, адаптировалась, отработала мобилизационные механизмы, и в нашу роту новички влились уже на следующий день. Тихие, озирающиеся, смотрящие на надевших ради такого дела медали «стариков» со смесью страха, восхищения и надежды. Новичков выстроили во дворе, раскидали по взводам и отделениям, прикрепили к обстрелянным – рота снова обрела вес и плоть.

С новичками прибыли очередной комплект наград для «стариков» и свежие кадровые решения. Дзагоев читал с листа, кому чего полагается за взятие и удержание бугра, мужики получали и гордились. Все шло как обычно до момента, когда очередь не дошла до деда Пантелея. Медаль он взял, а от представления к ефрейтору крякнул и при всем строе заявил:

– Не надо.

– Чего «не надо»? – не понял Дзагоев.

– Ефрейтора не надо, товарищ майор, – спокойно объяснил дед. – Не возьму.

Старослужащие начали улыбаться и посмеиваться, салаги смотрели на деда вылупив зенки, Дзагоев поднял бровь:

– Молодым без мудрого командира трудно, отец.

– Вот и командуйте, товарищ майор, – подмигнул Пантелей. – А я, товарищ майор, при Царе‑батюшке в унтерах находился, в ту еще германскую. Наунтерствовался так, что не лезет уже. За землю русскую воевал, воюю, и воевать буду, а в коммуняки на старости лет не пойду!

Салаги издали почти синхронный удивленный вздох.

– Мне годов побольше, чем вашей власти, – продолжил Пантелей. – А России – и того больше! Царя‑батюшку, прости‑Господи, – размашисто перекрестился. – Пережила, и коммуняк переживет!

Боровой в этот момент как раз проходил неподалеку. Я был уверен, что политрук слышал деда – вон, лицо посмурнело, с шага едва заметно сбился – но спокойно поправил очки и пошел по своим делам дальше. Знаю – с дедом политрук много раз разговаривал, убеждал, попросту просил не мешать, и Пантелей в целом старался – жаль характер у старика ослиный.

– А немчура!.. – повысил голос Пантелей. – … Враг старый, враг страшный! Невмоготу мне, сынки, когда немчура землю родную топчет! Она, земля‑то, наша, что бы там коммуняки себе не думали!

– Так в том и суть, дед! – влез я, увидев зреющее недовольство на лице Дзагоева. – За то и стоим, чтобы земли и фабрики народу принадлежали!