Это была правда, и я её оценил – Назаров не пускал пыль в глаза, говорил как есть. Голодный обложенный отряд, держащийся на дисциплине, связи и упрямстве своего командира. Не спасение, а просто котёл побольше нашего. Но всё же – свои, организация, рация, связь с Большой землёй. После месяцев полного одиночества и это было много.

Нас разместили, накормили из общего котла – жидковатая похлёбка, но горячая, и хлеб, настоящий хлеб, и я видел, как Федька мнет и придирчиво нюхает краюху, пытаясь найти изъян. Раны обработали в санчасти – немолодая фельдшерица, строгая и сноровистая, осмотрела моё ухо, поцокала, обработала по‑настоящему. Перевязала Калюжного, Кольку, занялась остальными. Впервые за долгое время о нас кто‑то заботился, кроме нас самих, и это было непривычно до странности.

Ну а потом, когда я наелся, помылся, перевязался и от всего этого разомлел, Назаров с ехидной рожей показал мне свою майорскую корочку и велел идти к особисту.

– Есть, товарищ майор, – козырнул я и пошел.

Особист оказался лет тридцати, худой, с цепкими внимательными глазами, с той особой въедливой манерой, которую я уже знал по опыту общения с Рудько. Школа, мать ее.

– Тищенко, – коротко представился он и начал опрос.

Расспрашивал долго, обстоятельно, дотошно. Кто, откуда, какая часть, кто командир, как попал в Севастополь, как воевал, как выходил, через что, кто погиб, при каких обстоятельствах. Возвращался к одному и тому же по нескольку раз, переспрашивал, пытался ловить на мелочах, сверял. Мне путаться было не в чем – я говорил правду, всю, кроме одного.

Не хочу документы Манштейна партизанам отдавать. Все равно протухли, а веры у меня к Назарову и Тищенко мало. Нос не дорос в маршальских бумагах копаться – вот на большой земле отдам с радостью, под опись и с получением подтверждающей бумажки, а пока – молчок.

– Чисто у тебя всё, Сидорин, – сказал наконец Тищенко, отрываясь от своих записей. – Складно. Не придерёшься. – Он внимательно посмотрел на меня. – Только уж больно вы лихие для горстки окруженцев. Конвой, говоришь, на дороге… комендатура… мост… Не многовато ли на восемь человек?

– Мало, – покачал я головой. – Хочется с размахом работать, но и за малости кровью плачено.

– Ну‑ну, – протянул Тищенко, и не понять было, поверил или нет. – Проверим ещё, не обессудь. Запросим по своим каналам, кто такой Сидорин, числится ли. Время такое – верить на слово не положено.

– Ладно, – пожал я плечами.

На том и кончили. Я вышел из землянки особиста с двойственным чувством: с одной стороны, проверка – дело понятное, правильное даже, я бы и сам так. С другой – снова этот знакомый холодок под взглядом особого отдела, снова я под подозрением, как с Рудько, снова доказывай, что ты свой, а не враг. Видно, такая моя доля – быть не как все, и оттого вечно под прицелом у тех, чья работа – подозревать. Да и хрен с ним на самом деле, предъявить мне со всех сторон нечего – просто времени жалко.

Вечером я сидел у общего костра, ел из общего котла, слушал партизанский гомон вокруг – и впервые за много месяцев чувствовал, как с плеч сходит груз. Тот груз, что я нёс с самого падения Севастополя: ответственность за всё и за всех, в одиночку. Теперь над нами был Назаров. Был отряд. Была организация, дисциплина, связь, старшие, на кого можно переложить хоть часть тяжести.

– Прижились, командир? – подсел ко мне Калюжный, прихлёбывая из котелка. – А ничего тут. Сытнее, чем у нас было, и народу много. Гляди, даже миномёт у них есть.

– Какой миномёт? – не понял я.

– Да вон, – Калюжный кивнул в сторону одной из землянок, где под навесом, накрытое брезентом, стояло что‑то на сошках. – Немецкий, трофейный. Я подходил, глядел. Только снарядов к нему всего ничего, пяток мин, не больше. Берегут, видать, на особый случай.

Я поглядел туда. И правда – немецкий миномёт. Пяток мин, значит? Немного, но в умелых руках и пяток мин – сила, особенно когда у тебя кроме винтовок ничего тяжелее нет.

– Прижились, Петро, – сказал я. – Поглядим, как оно дальше. Спим пока. Заслужили.

В ту ночь я впервые за безумно долгое время скомандовал общий отбой.

На первое дело в составе отряда мы отправились через три дня – когда раны мои и моих чуть затянулись, когда немного отъелись на скудных отрядных харчах, а Назаров присмотрелся к нам настолько, чтоб доверить боевую работу.

– Пойдёте с группой Пантелеева, – сказал он мне утром. – На дорогу. Засада. Поглядим, на что вы годны в деле, а то болтать‑то все горазды. Старший лейтенант Пантелеев командует, его и слушаться. Понял, лейтенант?

– Так точно, товарищ майор, – козырнул я.

Лесная, оборванная, полуголодная, а все же армия.

Лейтенант Пантелеев оказался крепким мужиком лет тридцати с небольшим, из кадровых, как и Назаров, но помоложе и позлее – из тех, кто войну тащит на жилах. Он водил боевые группы отряда на засады и налёты, знал местную дорогу как свои пять пальцев, и было видно, что дело своё знает. Меня он оглядел без особой приязни – ещё один пришлый, доказывай теперь, чего стоишь – но и без вражды. По‑деловому.

– Севастополец, значит, – он постучал пальцами по фляге. – Ну, поглядим. Только это, лейтенант: тут тебе не Севастополь и не твоя вольница. Тут мои правила. Скажу бить – бьёшь, скажу уходить – уходишь немедля, без разговоров. Промедлишь – людей погубишь, и моих, и своих. Уговор?

– Уговор, – сказал я.

Пантелеев был прав: на чужой земле, в чужом деле слушай того, кто землю и дело знает. На дело пошли не все мои. Федька валялся в горячке – простыл на сырых ночёвках, кашлял, фельдшерица не пустила, и это если не считать не до конца зажившую руку. Лёву Назаров велел беречь: сапёр, спец, такого на рядовую засаду гонять – всё равно что золотым гвоздём доски сколачивать, найдётся ему работа поважнее. А Калюжный накануне оступился на мокрой осыпи, подвернул ногу, хромал – какой из него засадник? Так что от моей семёрки пошли четверо: я, Колька, Хасанов да Гурьев. Остальные остались на базе – отлёживаться, лечиться, злиться, что без них.

В группе Пантелеева, кроме нас четверых, было человек двенадцать отрядных: Жердяй, Кадушка, Ковров, чернявый Тарас и прочие. Шли к дороге полдня, под дождём. Осень в горах разошлась не на шутку: с утра моросило, потом полилось всерьёз, и мы брели по раскисшим тропам, по чавкающей грязи, мокрые насквозь, втянув головы в плечи. Вода затекала за шиворот, хлюпала в сапогах, оружие приходилось кутать под полы, чтоб не залило. Партизаны шли привычно, не ропща – им такая погода была не в новинку, осень, дело известное. Мы тоже не роптали, но удовольствия было мало.

На полпути Пантелеев объявил привал – переждать самый ливень под скальным навесом, перекусить, дать ногам отдых. Сгрудились под камнем, жевали что было (было откровенно мало), разговаривали. Когда в отряде новички, старожилы просто не могут не помериться удалью.

Начал Ковров, партизан лет 22‑х, белобрысый, шустрый и разговорчивый:

– А мы прошлой весной конвой раздолбали – загляденье! Впятером всего были, а положили человек двадцать немчуры и две машины спалили. Я лично гранатой грузовик – бах! – и нету грузовика.

– Был я там, – степенно подтвердил Кадушка, тот самый низкий, обвисший ворчун. – Было дело. Только не двадцать, Ковров, заливаешь. Десяток там был, не больше. И грузовик не ты гранатой, а Семёныч поджёг, из бутылки. Ты рядом стоял.

– Ну полтора десятка, – поторговался Ковров. – А всё одно красиво вышло. И грузовик считай что я – я ж Семёнычу бутылку подал!

Посмеялись. Тогда вступил другой, чернявый, с разбойничьей бородой, – его, как я расслышал, звали Тарас.

– Это что? – махнул он рукой. – Вот мы летом мост стерегли, так трёх мотоциклистов разом сняли, в упор, не пикнули даже…

– Брешешь, Тарас, – беззлобно вставил кто‑то. – Двое там было.