Посмеялись.

– Севастополь, мужики, – посерьезнел я. – До нас Севастополь оборонял сам великий русский писатель Лев Толстой. Читали?

Взгляд отвела всего пара человек, остальные покивали. Работает советское образование.

– Кто не читал, дорогой? – риторически спросил Реваз и развел руками. – Портрет видел – уважаемый человек, слушай, не зря осаду пережил.

Первое отделение – тишина и порядок. Демин сидел на камне, курил трубку, смотрел в сторону немцев. Бойцы вокруг тихо занимались своими делами – чистили винтовки, сапоги, курили, дремали. Дисциплина у Демина железная без всяких криков и наказаний – будто сами собой бойцы замирали и старались исправиться от одного только сержантского взгляда.

– Ну как? – спросил я Демина.

– Командир, – он вынул трубку, выпустил колечко дыма. – Целы все. Патронов в норме. Лёгкий накат был, не растратились.

– Хорошо, – улыбнулся я. – Знаете, кто Севастополь… – подбодрил отделение рассказом про Льва Толстого.

Когда я собирался уходить, из‑за угла вышел Мальцев.

– Здравия желаю, товарищ лейтенант, – козырнул первым.

– Здравия желаю, товарищ политрук, – отзеркалил я.

– Как настроение, бойцы? – спросил он, окинув отделение взглядом. – Готовы повторить подвиг великого русского писателя?

Отделение нестройно подтвердило, что готово, и мы с политруком пошли по ходу сообщения.

– Украду у тебя про Толстого, – улыбнулся Мальцев.

– Вы же коммунист, – укоризненно покачал головой я.

Улыбка сузилась, я добавил:

– Не «украду», а «обобществлю».

Политрук рассмеялся и свернул направо, махнув рукой.

К вечеру немцы выдохлись окончательно. Дневной штурм захлебнулся. Завтра попробуют снова – я знал, что будут пробовать до конца декабря, и что к концу декабря выдохнутся совсем, потому что наши высадят десант под Керчью и оттянут немцев туда. Но это будет потом. Сейчас – вечер семнадцатого декабря, и можно час‑другой передохнуть.

Я оставил за себя Калюжного и пошёл в тыл – к старшине, выбивать дрова и гранаты. По дороге, за второй линией обороны, лощинка, а в ней – братские могилы. Земля каменистая, копать тяжело. Похороны раз в два дня. Холмики с фанерной звездой наверху и доской, на которой химическим карандашом написаны имена и фамилии.

В той, слева, во втором ряду, похоронили Сашку, Кулика и еще двенадцать человек – тяжело раненых, кто не доплыл до Севастополя. Трехкратный залп холостыми, жменя земли в могилу – последнее «прощай».

У холма стояла знакома, тощая, в великоватой шинели, фигура. Спиной ко мне, не двигался. Колька.

Я остановился за выступом скалы, чтобы не мешать.

Колька стоял перед могилой. Что‑то говорил – тихо, я не слышал слов. Может, рассказывал Сашке про сегодняшний бой. Может, повторял слово – то самое, про лейтенанта. Может, просто дышал ртом, а я принял это за речь. Он простоял у могилы минут пять. Потом снял с головы шапку, постоял ещё с непокрытой головой на ледяном ветру. Надел обратно. Положил что‑то на холм и пошёл назад, к позициям, так и не заметив меня.

Я подождал, пока он уйдёт и подошел к могиле сам.

На холмике, под фанерной звездой, лежал маленький плоский камешек. Белый, обкатанный морем. Я постоял. Снял шапку, как Колька. Ледяной ветер взъерошил волосы.

– Привет, Саш, – тихо поздоровался. – Держим Севастополь. Помним тебя. Колька растёт.

Я не знал, что еще добавить, а фанерная звезда не ответила. Где‑то внизу море било о камни. Я надел шапку и пошёл к старшине за дровами и гранатами.

Восемнадцатое декабря началось в семь утра, когда по нам ударила тяжелая артиллерия. Не как вчера – немножко, для пристрелки и прикрытия штурма, а придавило серьезно, для подготовки полноценного штурма. Снаряды крупнокалиберных гаубиц шли с воем и рвались по всей линии. Скала вокруг брызгала каменной шрапнелью, осколки выли, дым стелился по камню.

Я лежал на дне своей щели, вжавшись в камень и машинально считая прилеты. Интенсивность говорит об очевидном – после подготовки пойдёт пехота, и пойдёт серьёзно.

– Калюжный! – крикнул я в грохоте.

– Тут! – отозвался он из соседней щели.

– После обстрела – полезут плотно! Передай по отделениям – всем в укрытия, головы не поднимать, ждать команды!

– Передаю!

По цепочке пошло – вправо к Дёмину, влево к Ревазу. Залегли, вжались. Обстрел длился двадцать минут – долго, муторно. Один снаряд лёг совсем близко к позиции третьего отделения – я слышал, как Дёмин что‑то проорал своим, и потом – тишина. Правильная тишина, говорящая о том, что мужикам повезло.

Тут я услышал далекий, нарастающий, противный гул – вой моторов «Юнкерсов». Заходили как положено – с моря, со стороны солнца, и увидеть их получилось не сразу. Зенитки с кораблей и берега ожили, посылая в небо десятки пуль. Юнкерсы один за другим они входили в пике на нашу линию, и все три уронили по черной капле.

– Воздух!!! – заорал я.

Бомбы легли по второй линии, чуть позади нас. Земля – вернее, камень – содрогнулся. Взрывы такие, что заложило уши. Один «Юнкерс» прошёлся из пулемётов вдоль наших позиций – пули защёлкали по камню, я вжался так, что чувствовал каждый бугорок скалы лицом. Поднявшись, с удовлетворением понаблюдал, как подбитый зенитками самолет падает в море.

В Одессе такого не было. У румын авиации почти не водилось, а немцы туда залетали редко. Тут – полное воздушное превосходство врага. Уцелевшие самолеты ушли. В наступившей после них тишине – звон в ушах, дым, кашель. И – сразу же – крик с немецкой стороны. Команды. Свистки.

Пехота пошла.

– Взвод! К бою! – заорал я, вскакивая к амбразуре.

Из дыма, из балки, поднималась немецкая пехота. Плотно, густой, бегущей на полусогнутых, цепью. Серьезный накат. За первой цепью – вторая. Тройка – с ручными пулеметами.

Серьёзно пошли.

– Без команды не стрелять! – напомнил я. – Подпускаем! Пулемёты молчат до моего сигнала!

Двести метров. Сто пятьдесят.

В Одессе под моим командованием было восемь человек. Вместе спали, вместе кушали, и я даже в бою часто мог краем глаза видеть их работу. Теперь – двадцать шесть, растянутые на полтораста метров скалы, физически невозможно уследить за каждым. Только слышу – и доверяю командирам отделений.

Сто двадцать метров.

– Огонь!!!

Взвод ударил весь разом. Два пулемёта распороли первую цепь. Винтовки били залпами. Калюжный поливал из ППД.

Первая цепь дрогнула, поредела, но не залегла. Их гнали вперёд, и они шли. Перешагивали через упавших, шли дальше. Суки. Рабовладельцы херовы.

– Держать темп! – орал я. – Не давать подняться!

Минут через десять стало понятно, что враги давят неравномерно. Основной удар идёт по стыку – между моим и соседним взводом. С нашей стороны там стоит отделение Реваза. Туда враги валили гуще всего. Хотели вклиниться в шов, где смыкаются два подразделения – классика, самое слабое место любой обороны.

– Реваз, держишь⁈ – крикнул я влево.

– Держу, командир! Но их много! – ответил мне и скомандовал своим. – Гранатами их, гранатами! Гоча, не жалей!

Слева пошли взрывы – второе отделение работало гранатами по лощине, по которой пытались просочиться немцы. И получается – их тупо очень много. Реваз держал, но я видел – долго не удержит. Если они продавят стык – выйдут нам в тыл, и тогда всему взводу конец, и соседям тоже.

Все двадцать шесть моих бойцов заняты, и придется ослабить менее приоритетный для врага участок.

– Дёмин! – заорал я вправо. – У тебя на правом тихо?

– Тихо, командир! Они все на левый давят!

– Бери половину отделения! В обход, по верхней тропе, к лощине! Ударишь немцам во фланг, когда они на Реваза полезут! Понял?

Пауза на осознание и спокойное подтверждение: