Я прошёл по линии, приглядываясь к своим. Мужики ждали каждый по‑своему: кто дул на пальцы, кто в сотый раз перебирал патроны, кто просто смотрел в серую муть перед бруствером. Пантелей сидел на дне окопа, привалившись к стенке, и дремал с открытым ртом, как умеют только старики, повидавшие не одну войну. Колька в своём отделении хорохорился перед зеленью, показывал, куда класть гранаты, куда бутылки, и голос у новоиспечённого ефрейтора чуть подрагивал – не от страха, от важности.

– Не части, – сказал я ему тихо, чтоб не слышали салаги. – Подпускай ближе, чем хочется. И сам не геройствуй, ты теперь за них в ответе.

– Понял, командир, – кивнул он, разом посерьёзнев.

Гурьев рядом со мной прищурился на светлеющий восток.

– Ну, давай уже, зараза, – буркнул он. – Ждать хуже, чем драться.

Немец, понятное дело, не услышал, но дал. Сперва – арта: долгая, тяжёлая, перепахивающая передний край. Я вжался в окоп, накрыл голову руками, слушал, как земля прыгает и охает вокруг, и считал про себя – обычно вал длится, пока не выложат норму. Норму они выложили щедро. Один снаряд лёг так близко, что стенку окопа выдавило внутрь, засыпало ноги, обдало горячей вонью толовой гари. Потом огонь пополз в глубину, отсекая наши тылы, и в наступившей звенящей паузе от балки долетел гул и лязг.

– Идут! – крикнули слева.

Пошли по всей ширине устья: пехота накатом, за ней, переваливаясь через воронки, самоходки. Серые фигурки бежали пригнувшись, разворачиваясь в цепь, и над ними стлался крик – «Los! Los!». Я поймал в прицел «Мосинки» переднего, повёл, взял на полкорпуса вперёд и нажал спуск. Отдача толкнула в плечо. Есть. Рядом ударил пулемёт Колькиного отделения, застучали винтовки по всей линии.

– Цораев! – гаркнул я в сторону лощинки, хотя он и без меня всё видел.

Батраз накрыл. Брод – первый пристрелянный рубеж – вскипел разрывами прямо в гуще накатывающей пехоты, точно, как обещал. Цепь споткнулась, залегла, кого‑то раскидало, накат сбился с темпа. Ночная разведка принесла первые плоды, а я на секунду ощутил ту сухую рабочую радость, которая бывает, когда расчёт сходится.

Но самоходки катили дальше, а пехота, отлежавшись, снова полезла – злее. Бой навалился на село и рассыпался на куски: тут отбивают, там прорвались, где‑то уже гранаты и мат в упор. Я побежал по линии, от очага к очагу, туда, где горячее.

Самоходка вылезла из дыма боком к угловой хате, где сидел с бутылками расчёт. Один боец поднялся в окне, метнул на моторное – и промахнулся, стекло разбилось о лобовую броню, смесь растопила снег. Машина довернула и смела окно вместе с бойцом. Другую самоходку поймал противотанковый расчёт полка – ударили в борт, под рубку, она встала, окуталась дымом, и экипаж, полезший наружу, лёг под винтовками и автоматами, не пробежав и трёх шагов.

Хасанов работал из своего угла ровно и незаметно, если не знать, как смотреть. Я знал, и видел, как ложатся те, кто высовывается или командует: пулемётчика, высунувшего из‑за щитка лишний сантиметр каски, махавшего рукой унтера, наводчика у бортового люка. Винтовка Тимофея в чужих руках делала ту же работу, что и при хозяине – тихую, точную, смертельную. Тимофей бы, наверное, хмыкнул в усы.

Пехота меж тем просочилась по огородам, в обход левого края, туда, где линия редела после арты. Аман поймал меня за рукав, ткнул пальцем.

– Командир! Обходят, между хат ползут!

Я крикнул Гацоеву. Тот со своими метнулся наперехват, и в мешанине сараев и плетней завязалась короткая свалка – с выстрелами почти в упор, саперными лопатками, ножами и штыками. Гацоев вынырнул из неё один, отряхиваясь, левый край устоял, но двоих наших там оставили лежать.

А в центре линия едва не лопнула. Немец, потеряв броню, погнал пехоту в лоб, густо, и передние вломились в крайние хаты, где сидела наша молодёжь. Я услышал, как крик там сменился с нашего на чужой, и понял – продавили.

– За мной, кто есть! – я выдернул из‑за пояса гранату и рванул туда.

Со мной пошли те, кто оказался рядом: Гурьев, Пантелей, двое бывалых из второго взвода. Мы влетели в хату с тыла, через пролом. В дыму и полумраке чужие и свои свалялись в один клубок. Я швырнул гранату в дальнюю комнату, откуда лез немец, переждал, вошёл следом и добил то, что шевелилось. Гурьев работал ножом молча и страшно. Пантелей, вопреки годам, бил прикладом коротко и точно, без замаха, по‑стариковски экономно, и приговаривал что‑то под нос. Мы вычистили хату, вышибли немца обратно во двор, и линия в центре сомкнулась. На полу остались и наши, и чужие; разбираться, кто где, было некогда.

Кузнецова я увидел в этой каше на секунду. Здоровяк дрался толково – не по‑салажьи, а спокойно, экономно, как научился за две недели, что стоили иным двух лет: подпустил, срезал короткой очередью, добил прикладом полезшего через плетень. Осколок прилетевшей мины достал его, когда он менял диск. Кузнецов качнулся, сел на снег, будто вдруг устал, и завалился набок. Я мазнул по нему взглядом и побежал дальше, потому что впереди снова кричали, и работать было надо там.

Немец выдохся к середине дня. Последний накат был самым отчаянным, как и в прошлый раз: пехота полезла без брони, почти в рост, и мы клали её ряд за рядом, а она всё равно шла, пока не кончилась совсем. Где‑то за их спинами взмыла в небо ракета – зелёная, потом красная – сигнал отхода, дошедший слишком поздно до передних рядов. Дед Пантелей оказался в эти последние минуты рядом со мной и бил из трофейного карабина размеренно, прищурившись, показывая свой давний опыт. Немец откатился в балку, оставив на подступах к селу столько своих, что снег под ними почернел, и больше не пытался.

Я стоял среди битого камня и битого железа, чёрный, оглохший, и не сразу понял, что бой кончился. Живые сидели где стояли, вымотанные так, что не было сил ни говорить, ни радоваться. По улице уже ходили санитары, выбирая живых из‑под мёртвых, и работы им хватало до темноты.

Дзагоев нашёл меня у перекрёстка. Постоял рядом, оглядел поле, кивнул сам себе.

– Держим, – произнёс он негромко.

– Держим, – вздохнул я.

Радости не было, были усталость и холод. Подошёл Калюжный, встал рядом, не без кокетства вытирая штык‑нож некогда белоснежным платочком – трофей.

– Сначала мы держали Одессу, – сообщил он.

– Так, – подтвердил я.

– Потом – Севастополь.

– Так.

– Теперь – Орджоникидзе.

– Так.

– А дальше?

– А дальше портянки в сухости держать придется, а то немцев хер догоним, – ответил я.

Посмеялись, Калюжный скрутил всем троим, закурили. Откуда‑то выбрался дед Пантелей, подошел к нам, дымя здоровенной козьей ногой. С кряхтением опустившись на камушек, вытянул ноги и поделился:

– При царе как‑то потише тарахтело.

– Так автоматы, – развел я руками.

Дед покачал головой:

– Та я не о том.

– А о чем?

Пантелей отмахнулся, и я не стал спрашивать второй раз.

Дзагоев собрал нас в землянке за полночь, когда бугор с разбитой церковью на окраине уже вторые сутки сидел занозой в коллективной жопе полка. Немец взял его днём, малой кровью, и с тех пор оттуда, с полуобрушенной колокольни, корректировал арту так, что по нашему сектору нельзя было пройти в рост. Хуже того – бугор нависал над левым флангом полка, и пока он был у немца, весь фланг висел на волоске.

– В лоб не пойдём, – майор ткнул карандашом в схему. – В лоб положим роту и не возьмём: склон голый, сверху пулемёты, подходы пристреляны. Штаб дал добро на любые хитрости, но бугор надо вернуть до рассвета. Штурмгруппа – твоя, капитан. Я держу связь со штабом и резерв на подхвате.

Я нагнулся над схемой. Днём наши наблюдатели насмотрели на бугре немного: пулемёт в проломе паперти, второй – выше, у колокольни, наблюдателя на самом верху, который управлял огнём. Подходы с трёх сторон открытые, простреливаемые. С четвёртой, с тыла – обрыв и обрушенная стена церкви, откуда немец нас не ждал, потому что нормальный человек оттуда не полезет.