– Повыше будет, – с улыбкой кивнул Федька.

– Красота неописуемая, – удивил вздохом Гурьев.

– А я бывал, в командировке, – вспомнил Лев. – До войны еще, тоннель строили.

– Учимся, мужики, – прервал я. – Ходить‑то умеем, и что пуля сверху вниз получше летит знаем, но остальное слушаем и мотаем на ус. Мы здесь надолго, но навсегда оставаться не хочется.

Бойцы покивали, замолчали, взяли в руки перьевые ручки, готовясь конспектировать. Педагог, как и обещал, пропустил азы и перешел к альпинизму.

Сперва он рассказал про главное горское правило: кто выше – тот и хозяин. В горах нет сплошного фронта, как на равнине, нет линии окопов от моря до моря. Война тут идёт за высоты, за перевалы, за тропы. Возьмёшь господствующую высоту – держишь и дорогу под ней, и ущелье, и врага видишь как на ладони. Потеряешь – и тебя самого сверху перещёлкают, как куропаток.

– А в лоб на высоту лезть? – подал голос конопатый из молодых.

– В лоб на высоту лезть – себя хоронить, – отрезал Зимин и сказал то, под чем и я бы подписался. – В горах решает не лоб, а обход. Тропа, о которой враг не знает. Выход ему в тыл и слабый фланг. Кто перехитрил, тот и победил, а не кто грудью попёр.

Потом он рассказал про артиллерию. Пушка бьёт настильно, в гребень, а за гребнем у врага мёртвая зона. Миномёт же кидает навесом, через гору, врагу на головы. Рассказал, что граната в горах коварна: бросишь вверх по склону – она к тебе же и скатится.

– Это проходили, – заметил Колька с «бывалой» ухмылкой. – А камень еще и дополнительные поражающие элементы создает.

– Создает, – согласился педагог.

Дошло и до стрельбы.

– Пуля сверху летит лучше, – посмотрел на меня лейтенант. – Бьёшь круто вверх или вниз – целься ниже, чем кажется. Но не только гравитацию нужно учитывать – здесь воздух другой. В разреженном воздухе пуля летит дальше, а главное – воздух чистый и прозрачный, и от этого глаз врет: думаешь, до врага триста, а до него все шестьсот.

– Замечал, – кивнул Журавлев. – На стрельбище. Командир, – повернулся ко мне. – Патронов бы для тренировки.

– Попробую достать, – кивнул я и сделал пометку.

Под конец обзорной лекции Зимин прошёлся по тылам и снабжению: что в горах всё на вьюках, на мулах да ишаках, что патрон и сухарь сюда грузовиком не подвезёшь – понесёшь на горбу либо на ослиной спине. Что раненого вниз или вверх доставить – отдельная каторга, по тропе, на руках, на волокуше. Что замёрзнуть или сорваться в этих горах проще, чем поймать пулю.

Я глядел на исписанные карандашом листки, на притихших мужиков, на молоденького лейтенанта, который настоящей войны‑то и не видел, но ему оно и не надо: дело говорит, потому что методички не кретинами составляются, и все знания из них оплачены кровью.

После обзорных и узкоспециализированных лекций начались практические занятия по альпинизму. Зимин показал нам кошки – железные когти на ботинки, без которых на льду делать нечего. Показал, как ходят в связке, как держат товарища верёвкой над обрывом, как зарубаются ледорубом, когда сорвало и понесло вниз. На первом же ледовом склоне я почувствовал себя салагой. Нога ехала, дыхание рвалось, а необстрелянный, но увлекавшийся до войны альпинизмом Зимин показывал мне, как тут не убиться насмерть. Я слушал и мотал на ус, потому что помереть от собственной глупости не хотелось.

Ну а Дзагоев учил нас другому, не менее важному и ничуть не противоречащему методичкам. Он водил нас по тропам, и не по тем, что в наставлениях, а по тем, что знал сызмальства, ногами. Где Зимин раскрывал планшет, Дзагоев раскрывал ладонь: вот эта тропа держит, эта осыпется, тут весной лавина сходит, тут зимой не пройти, тут немец сунется, а тут нет – не дурак же он лезть туда, где и коза ноги переломает.

– Я здесь родился, – рассказывал он. – Здесь вырос. Осетин я, и горы эти – моя колыбель.

Он присел на камень, свернул цигарку и принялся рассказывать:

– Предки мои при Шамиле против русских воевали. Долго воевали, а потом на службу Государеву пошли. Вместе с русскими врагов били. Я еще ходить‑то толком не умел, а дед с отцом уже шашкой орудовать учили. Не шибко, если начистоту, полезно, – ухмыльнулся и перешел к теме пошире. – Воин при силе должен. При большой, настоящей. Деды мои бились против Царя, потому что тогда сила была за горцами. За Шамилем. Своя правда и своя мощь. А нынче сила у Партии. У товарища Сталина. За ним – страна, народ, армия, заводы. И сила эта – правая, потому что фашисты никого не пощадят. Дурная у них сила, от шайтана. За кого джигиту воевать, как не за того, у кого и сила, и правда?

– Не поспоришь, товарищ капитан, – кивнул я.

На следующем практическом занятии Лев оступился и, если бы не страховка, упал бы в расщелину с метров двадцати.

– Лейтенант учит по науке, и учит правильно, – заметил Дзагоев, когда мы собрались вокруг бледного, немного дрожащего Льва. – Только гора‑то была до всякой науки, и после нее останется. Гора не по науке убивает. Гора – она живая. Ее знать нужно, и не по книжкам – нутром, – он повернулся направо и указал на далекий, упирающийся в небосвод, снежный купол. – Вот Казбек стоит. Старики сказывали: к нему богатыря приковывали на самой вершине. За то, что огонь у богов украл да людям отдал. Висит там и поныне, мерзнет. Гордый был, а гора гордых ломать любит. Гордость в горах первым делом долой. Гордость – она промеж людьми и перед самим собой, а здесь… – он помолчал и обвел рукой вокруг. – Сами видите – мы здесь пылинками промеж исполинов суетимся.

Я не очень понял, причем здесь Прометей, но с сутью не спорил – горы нужно уважать, потому что иначе останешься еще одним отполированным ветрами костяком на склонах.

С нами училось несколько бойцов из свежего пополнения. Им поблажек за наличие горного опыта не дали – нет их у них. Зимин гонял их с утроенной силой, а Дзагоев не ленился накидывать сверху.

Среди новичков был степняк‑казах. Ему было тяжело – высота давила, на подъемах он задыхался, Зимин рассказывал о горной болезни и о том, что торопиться не надо, а бойцы и сам казах упражнялись в остроумии – распределили же, блин.

Проблемы с торопливостью были и у другого – русского конопатого пацана, до боли напоминающего Сашку. Этот на третий день умудрился неудачно упасть и потянуть запястье. Дзагоев отвел его в сторонку, о чем‑то тихо поговорил пару минут, и с тех пор пацан не торопился, почему‑то опасливо вжимая голову в плечи каждый раз, когда Дзагоев прямо на него смотрел.

Дни в учебе, быте, сытной кормежке и прочем летели быстро. Группа осваивалась хорошо, добирая то, чего не дал нам Крым, а новички осваивали азы и переходили к «середине».

На исходе четвёртого дня, под вечер, когда я валялся на койке и сыто отдувался после ужина, меня отыскал старшина Кравчук – сумрачный, как всегда, будто я лично у него из котла таскал.

– Завтра построение, товарищ старший лейтенант, – сказал он. – С утра. Форма одежды – парадная. Начальство из дивизии пожалует, – помолчал, пожевал ус. – Награждать кого‑то приедут. Что‑то подсказывает – тебя.

– Возможно, – пожал я плечами. – Спасибо, товарищ старшина.

Кравчук хмыкнул, ушел по своим делам, а я посмотрел в окошко. Темнеет.

Ветер из ущелья дул ровно и монотонно, играя натянутым на высоком дереве кумачом. Стяг то опадал вдоль древка, обвисал тряпкой, то вдруг наливался ветром, расправлялся во всю ширь и бился над строем как живой. Когда из‑за хребта, через тучи, пробивалось солнце, золото на полотнище вспыхивало и гасло, едва ветер заваливал знамя набок.

Рота выстроилась на ровной площадке между саклями и обрывом – на единственном месте, где можно было поставить людей в две шеренги, не загоняя на склон. Утро выдалось холодное. От дыхания шёл пар, который ветер подхватывал и уносил в обрыв. Бойцы кутались в шинели, переступали с ноги на ногу, дышали на руки и зябко прятали подбородки в воротники.