– Не добежите – все поляжем, – вдохновил я их на подвиг.

Пацаны посмотрели на коридор, на ящики, побелели – и рванули со всех ног. Немцы этого ждали, начали бить длинными, пули высекали крошку у самых ног, но пацаны смогли проскочить – свалились к нам с ящиками, живые и трясущиеся.

– Герои! – выставил я им оценку.

Следующий немецкий бросок оказался хитрее. Через улицу вдруг потянуло белым: они поставил дымы, чтобы перейти открытое место. Дым забил окна, застлал мостовую, и мы перестали видеть дальше двух шагов. Стрелять пришлось наугад, по звуку, по топоту в белой мути, и мы поняли, что немцы дошли только когда они полезли в окна прямо из дыма, в упор. Началась свалка вслепую, в дыму и грохоте, и несколько долгих минут никто не понимал, кто держит комнату. Дым осел – немца в доме уже не было, откатился, а на полу вперемешку остались и наши, и чужие.

В короткое затишье, когда немец откатился перевести дух, рыжий Пашка, зелёный балагур из соседнего взвода, весёлый конопатый парень, высунулся из‑за стены, снял с мертвого немца флягу, вернулся, понюхал.

– Шнапс! – объявил он. – Раз шнапс пошел, значит почти победа!

Мужики засмеялись, кто‑то потянулся к фляге. Через минуту, когда Пашка перебегал к соседнему окну, его достала пуля из пролома напротив – тот самый хороший стрелок – и парень упал, не выпустив фляги, и больше не встал. Смех оборвался.

Один из немецких бросков через улицу принял на себя Колька. Он засел с пулемётом в окне на своём остром краю – вспомнил, видно, что до сержантских лычек был вторым номером, а потом и первым – и, когда немец пошёл через открытое, положил его длинными, меткими очередями, не давая подняться. Салаги подавали ему диски, а он бил и бил, стиснув зубы, и уложил перед своим окном едва ли не взвод. Тот край, за который я боялся больше всего, он держал как влитой.

На главной лестнице углового дома немец в какой‑то момент попёр сверху вниз разом, целой группой – решил сбросить нас с первого этажа и закрепить за собой весь дом. На узком пролёте, где не развернуться и не отскочить, началась настоящая рукопашная: прикладами, ножами, кулаками, всем, что под руку. Я оказался в этой каше плечом к плечу с Пантелеем и Гурьевым. Гурьев бил ножом снизу вверх, коротко и страшно, Пантелей орудовал прикладом карабина, как дубиной, без всякой стариковской немощи, я вцепился в чьё‑то горло, повалил, добил чужим же штык‑ножом.

Кризис пришёл к трём часам. Немец продавил стык между нашими домами, вбил клин в подвал соседнего и стал растекаться оттуда по этажам, заходя нам за спину. Ещё немного – и он рассёк бы оборону надвое, и тогда оба дома посыпались бы один за другим.

– За мной! – я собрал всех, кто был под рукой: десяток бойцов, Гурьева, Пантелея – и повёл вниз, в подвал соседнего дома, выбивать немца обратно.

В подвале было темно, тесно и страшно. Мы дрались в чёрных коридорах на ощупь, по вспышкам, гранатами и ножами, в дыму и забивавшей глотку кирпичной пыли. Я разрядил диск, дальше бил прикладом и штыком. Кто‑то навалился в темноте – я успел рвануть его на себя и под нож, и только по запаху чужого табака понял, что немец, а не свой. Гурьев работал рядом, Пантелей держался вплотную, и спокойствие старика в чёрной мясорубке помогало нам всем. Мы выдавили немца из подвала, законопатили пролом, восстановили стык. Двоих наших там оставили – одного я в темноте так и не разглядел, второго вытаскивали уже мёртвым. Считать было некогда.

Дзагоев объявился в подвале сам, в разгар свалки, с последним, что у него было – горсткой бойцов из ротного резерва. Майор не отсиживался в тылу: пришёл туда, где рвалось, и привёл подмогу лично.

– Держишь, капитан? – крикнул он, вжимаясь в стену рядом со мной.

– Держу, товарищ майор! Стык законопатили!

– То‑то, – он сразу развернул своих на самый опасный проход. – Гуров велел стоять. Значит, стоим.

Аман нашёл меня наверху, когда я выбрался из подвала и переводил дух у окна, заново собирая в голове картину боя. Он поймал меня за рукав, как ловил всегда, и ткнул пальцем через улицу, влево, за разбитую водокачку.

– Командир, там! За водокачкой немец копится. Опять в обход целит, на левый дом.

Я посмотрел, куда он показывал – и правда, в мёртвой зоне за водокачкой собиралось серое, готовилось к новому броску на наш левый фланг. Аман засёк первым, как всегда, раньше всех.

– Молодец, – я уже разворачивался крикнуть на левый фланг, чтобы успели встретить. – Сейчас мы их…

Аман осел рядом со мной у окна. Просто осел, без звука, будто у него разом отказали ноги. Пуля прошла его грудь навылет – тот же пролом напротив, тот же стрелок, что снял Пашку. Я подхватил его, крикнул Верещагина, но по тому, как казах обмяк у меня на руках, понял, что звать поздно.

Времени не было. Немец за водокачкой уже поднимался в атаку, и, если бы я застыл над Аманом хоть на минуту, он вышел бы нам во фланг и снёс весь левый дом. Я опустил Амана на пол, к стене, и побежал на левый фланг – кричать, расставлять, встречать.

Обход мы встретили. В угловом окне левого дома сидел Абрек, молчаливый горец из соседнего взвода, стрелок от бога, и клал немца одного за другим ещё на подходе. С ним, с двух окон, мы срезали обход прежде, чем немцы успели развернуться в цепь.

Того стрелка из пролома напротив снял Хасанов. Я не приказывал – Равиль сам вычислил окно, из которого прилетело в Амана и до того в Пашку, и караулил его, пока немец не выдал себя вспышкой. Один выстрел. Хасанов вернулся, ничего не сказал, лёг обратно к своей бойнице.

Немец выдохся к вечеру. Он бросал на квартал волну за волной весь день, эти волны разбивались о нас, и откатился в свою часть застройки, оставив заваленные телами улицы и воронки. Мы удержали оба дома, но это была не победа, а конец долгого‑предолгого дня: по тому, как немец старался не отходить далеко, окапывался и укреплялся, я видел, что завтра он придет снова – больше идти им было некуда.

Ночью на позиции стало тихо, если не считать редких выстрелов и осветительных ракет над кварталом. Живые сидели по подвалам чёрные, оглохшие, вымотанные до предела. Санитары уносили раненых, мёртвых складывали в дальней комнате первого этажа, и Амана отнесли туда же, вместе со всеми. Салаги Кольки почти все уцелели – его наука в первом же городском бою окупилась, и он ходил теперь между ними тише обычного, пересчитывая своих глазами и не веря, как много их осталось.

Калюжный подсел ко мне в темноте, протянул кисет:

– Амана жалко. Хороший был. Глазастый.

– Хороший.

Пантелей опустился рядом со мной на битый кирпич, положил карабин на колени, помолчал, глядя в темноту за окном.

– Тяжёлый денёк, – сказал он наконец. – А завтра, чую, ещё тяжельше будет.

– Будет, – согласился я.

Говорить было больше не о чем. Мы сидели в темноте разбитого дома, слушали, как за стеной перекликаются немцы, и ждали утра, которое обещало быть хуже сегодняшнего.

Всю имевшуюся на этом участке фронта мощь Вермахта немец обрушил на нас ранним утром. Я понял это по первому же валу арты – сплошному, неумолкающему, на полную – экономить снаряды немцам здесь теперь не за чем. Вчера они давили, чтобы взять, а теперь – чтобы прорваться любой ценой в последнем, отчаянном усилии.

Арта била долго. Я сидел в подвале, обхватив голову руками, слушал, как над нами оседает очередной этаж, как сыплется в пролёты кирпич, и считал про себя – как всегда. Стены дрожали, с потолка текла кирпичная пыль, и где‑то в этом грохоте уже гибли люди.

Мы сидели в тех же двух домах, в том же каменном квартале. Ночью привезли патроны, гранаты и сухпай, но на этом всё – подкреплений не будет, каждый штык сейчас на счету. Дзагоев в то утро был с нами. Он прошёл по подвалу, пошевелил бровями на сыплющуюся с сотрясаемого гулом потолка, и ничего обещать не стал: