– Ниче, Ковер, ниче. Одной рукой тоже воюют, найдем тебе пистолет. Главное – живой. И ноги целы – мы здесь как волки, ноги кормят.

Назаров, выслушав доклад Пантелеева, покосился на меня и спросил лейтенанта:

– Ну как новички?

– Воюют, – коротко сказал Пантелеев. – Чисто работают. Сектор держат, не паникуют, дисциплину знают. И науку насчёт артиллерии с лёту поняли, не пришлось два раза говорить. Годятся, командир. С такими можно дело делать.

– Вот и ладно, – кивнул Назаров и повернулся ко мне. – Прижились, лейтенант. Считай, проверку делом прошли. Дальше пойдёте на дела покрупнее, раз годитесь.

– Так точно, товарищ майор.

В ту ночь, у костра, мои отогревались после первого отрядного дела, и я видел, что они довольны – не трофеями даже, а тем, что нас приняли, что свои теперь не только мы, а большой отряд. Я сидел, грыз сухарь и думал про Коврова, про его оторванную руку и про то, как он ей радовался. Не впервые такое «везение» вижу, но каждый раз как первый.

Осенние ветры в лице старого местного татарина принесли нам добрую весть – в дальнем селе, в полутора сутках пути, стоял немецкий опорный пункт. Засел в нём гарнизон – и не простой, а из полицаев и карателей. Та самая падаль, что жгла деревни, вешала стариков на воротах, выгребала у хуторян последнее. Большой рассадник – десятка два стволов, засевших в укреплённом каменном сельсовете на краю села – с заложенными мешками окнами, с пулемётом на чердаке, с круговым обстрелом. Назаров давно на них зуб точил – за сожжённые сёла, за повешенных, за всё, и информации обрадовался.

– Крепкий орешек, – планировал он, разложив на большом камне самодельную карту‑схему. – Сельсовет каменный, в лоб не возьмёшь, положат на подходе. Но и спускать им нельзя – оборзели вконец, кровь людскую пьют. Пороху не нюхали, – ухмыльнулся. – С крестьянами какая война? Возьмём с умом. Сперва прижмём огнём, потом миномётом выколотим пулемёт с чердака, а как подавим – штурмовая группа врывается и зачищает.

– Разрешите внести предложение, товарищ майор, – воспользовался я паузой.

– М? – поднял он на меня взгляд.

– Разрешите внести ряд тактических предложений касательно штурма строений.

– Ученый, – ухмыльнулся обилию канцеляризма Назаров. – Рассказывай.

Я начал рассказывать – многому майор и Пантелеев кивали – знают – но многое заставляло их задумываться и переспрашивать.

– Входить двойкам – первый бьёт, второй держит ему спину и смотрит противоположный угол… в дверь сперва граната, всегда граната, а после разрыва не зевать, входить под дым, пока никто не очухался… на пороге не стоять, пороги всегда на прицеле, проскочил – и сразу в сторону, к стене, от проёма… углы первым делом, в каждой комнате в углу любитель прятаться может сидеть, кто не проверил угол – покойник… коридор – это смерть, в коридоре из каждой двери достанут, но если приходится – идти по стеночке, дверь за дверью, чисто‑чисто‑дальше… своих по голосу метить, кто куда вошёл, чтоб в дыму друг друга не положить… наверх и вниз по лестнице – тоже граната вперёд себя, лестница – то же горло, что коридор…

– Предложения дельные, логичные, – неожиданно‑интеллигентно оценил Назаров. – Где учился? – посмотрел на меня.

– На курсах, – я указал на свои потертые, исцарапанные и выцветшие, но любовно начищенные «кубовухи».

Не в эти времена, правда.

– По‑новому учить начали, – заметил майор Пантелееву.

– У нас такого не было, – кивнул он и пожал плечами. – Ну а чо, немудрено – учимся немца бить‑то.

И это тоже правда, но страшный опыт Сталинграда еще только предстоит осмыслить и внедрить в подготовку. Ну а я за все месяцы этой войны превратился в универсального солдата – окопы, оборона и наступление, засады, горы, снайперка, почти разведческая тихая работа – как‑то неожиданно для себя самого понял, что навыками за срочную и сверхсрочную с боевым опытом, которого больше, чем хотелось бы, я оброс как днище любимого Калюжным корабля.

А я – штурмовик. Меня затачивали под бой на ближней дистанции, готовили врываться в укрепы и здания и зачищать их комната за комнатой. Сейчас, впервые на этой войне, придется работать по специальности. А мои мужики наконец‑то применят вбитые мной за месяцы премудрости на практике.

Я взял с собой Хасанова, без молчаливого присутствия которого бой не бой. Гурьева, он здоровый и с охотничьей чуйкой. Кольку взял скрепя сердце, но никого лучше в пару Хасанову нет. Это – для дела, а постоять снаружи взяли Леву: он нужен для быстрого обыска, вдруг взрывчатку найдем, может сразу на обратном пути и подорвем чего.

Петро я оставил на базе. Нога зажила, но мичман наблюдательный и умный, и хоть отряд теперь вполне свой, пусть бродит по лагерю и разговаривает с людьми. К селу подошли в предрассветной мгле, скрытно, охватив сельсовет с трёх сторон. Залегли. Я оглядел объект: приземистое каменное здание, окна‑бойницы заложены мешками с песком, на чердаке – тёмный провал слухового окна, откуда торчал ствол пулемёта. Подходы простреливались. В лоб – верная смерть, но мы в лоб и не пойдем.

– Миномет, – скомандовал Назаров.

За нашими спинами вкусно стукнуло, и в небо со свистом ушла мина.

– Огонь! – во весь голос скомандовал майор.

Село взорвалось грохотом – мы ударили со всех сторон. Из винтовок, автоматов, нашего трофейного MG, прижимая гарнизон, заставляя карателей залечь, не давая высунуться. По мешкам в окнах защёлкали пули. С чердака огрызнулся немецкий пулемёт, повёл очередью по нашим позициям, и я услышал, как вскрикнули где‑то слева – достал кого‑то. Бой завязывался злой, плотный. Я выцелил оптикой едва заметный, темный силуэт на чердаке и нажал на спуск. Первая мина тем временем приземлилась за домом, а в небо взлетела следующая. Пулемет немного втянулся в проем – больше пулеметчика не видно – и дал длинную по мне. Я залег за булыжником, слушая как пули выбивают крошку, а впереди бахнула вторая мина. Пулеметчик понял, что меня ему не достать и принялся искать новую цель, а в небо взмыла третья мина.

Минометчик у нас Соловьёв – немолодой, мосластый мужик с длинными руками и спокойным, каким‑то отрешённым лицом, какое бывает у людей, привыкших к точной работе под огнём. Жаль, что всего пять мин.

Пулемет заткнулся, я выглянул – крышу разворотило. Тут прилетела четвертая мина, разметав остатки досок и балок.

– Готов пулемёт! – крикнул кто‑то. – Подавили!

Путь был открыт. Теперь – наша работа.

– Штурмовая – вперёд! – заорал я, поднимаясь. – За мной! Гурьев, Хасанов, Колька – со мной вплотную! Делай как я, не лезь вперёд, держи спину!

Мы поднялись для броска, партизаны продолжали подавлять врага работой по окнам, Соловьев потратил последнюю мину, и тут слева от меня закричал Кадушка. Я повернулся – он лежал на спине, уже мертвый.

– Вперед! – скомандовал я своим.

– Кадушка!.. – крикнул кто‑то из партизан.

Мы бежали на полусогнутых, над головами свистели наши и чужие пули. Мы добежали до стены, я проигнорировал закрытую, успевшую покрыться дырами деревянную дверь и швырнул гранату в ближайшее окно. Едва грохнуло, едва изнутри полыхнуло и брызнуло, плечом вынес хлипкую раму, перевалился внутрь, в дым, ища цель стволом автомата.

Дымно, темно после улицы, воняет сгоревшей взрывчаткой, кисло, едко. Граната сделала своё – двое карателей у окна были мертвы, третий, оглушённый, лежал на полу и тянулся к винтовке. Я прямо в движении добил его одиночным. Слева шевеление – повернулся, дал короткую. Хасанов влетел следом, повел стволом по углам.

– Гурьев, дверь! – встретил я командой новоприбывших. – Колька, спину держи!

Дальше – коридор. Узкий, каменный, с дверями по сторонам. Самое херовое в такой работе место. Я двигался как учили инструктора и война: быстро, прижимаясь к стене, контролируя проёмы, граната – дверь – вход – очередь. Первая дверь: толкнул, кинул гранату, переждал разрыв, влетел – комната, трое, посеченные осколками, добил короткими. Вонь, дым, кровь на стенах, кто‑то ещё хрипел в углу – очередь, тихо.