Через двадцать минут мы вышли на набережную. Пирс пять — в трёхстах метрах слева. На пирсе — бойцы погружались. Колонна шла, командиры распоряжались. Я видел Жигалова — он стоял у трапа тральщика, в свете прожектора, считал людей.

— Бегом! — заорал я.

Мы побежали.

Тут, слева, раздался треск автоматов. Я машинально заорал ложись и бросился на землю сам, в полете увидев вспышки из темноты, со стороны пустого пятого пирса. Пули разорвали в клочья скопившихся на трапе бойцов. Первые опомнившиеся палили в темноту, на вспышки, остальные ломились кто куда. Паника — плохой помощник.

— За мной! — заорал я своим и ласточкой нырнул за пределы света прожектора.

За мной посыпалось мое отделение.

— Ждать здесь, при первой возможности — на корабль! — приказал я. — Петро, Равиль — за мной!

На пирсе царила паника. Бойцы разбегались, кто-то отстреливался от врагов. Пригибаясь за ящиками и минуя постройки, мы забегали ко врагам с фланга. Гранат — нет, но на нашей стороне фактор незаметности.

Два пулемета, четыре человека расчеты. С ними — тройка автоматчиков с «МП», увлеченно палят по нашим. Рожа ближайшего — знакома: усищи, тонкие очки. Тот самый упырь с фотографии Рудько. Гордиенко. На спуск я нажал со странными ощущениями — время другое, а враг настолько привычен, что хоть плачь. Мужики отработали по двум другим, и мы добили пулеметчиков. Быстро метнувшись вперед, я сорвал с Гордиенко планшет и скомандовал:

— Бежим и орем «свои»! — приказал я, и мы побежали к кораблю.

В воздухе засвистело, мы залегли. Мина легла справа, метрах в двадцати. Осколки с мягким шлепком вошли в мешок, за который я спрятался.

— Вперед!!! — прыжком поднялся я на ноги.

В горле перехватило — передо мной, за разбитым в щепки ящиком, лежал Сашка, и из его правого бока торчал узкий, длинный осколок. Снаружи — сантиметров пять, а сколько — внутри?

Я наклонился.

— Сань!

— Ща, командир, — он начал вставать.

— Сашка! — бросился к нему Колька.

Я поднырнул под правую руку так, чтобы не потревожить осколок. Колька — под левую:

— Сань, ты чо?

— Да че вы, — вяло попытался освободиться пацан.

Хоть бы на корабле нашелся врач.

— Молчи, вперед! — заткнул их я, и мы пошли.

— Сашко, ты не спи главное! — догнал нас Калюжный.

— Херня, зацепило немного! — с одышкой подбодрил Владимир.

Засвистело. Падать с Сашкой не хотелось, и я, морщась, остановил нашу троицу за какой-то будкой. Мина легла далеко слева, мы побежали дальше. Вбежали в свет прожектора, понеслись к кораблю — с той стороны трапа нам махали Кравченко и Жигалин.

Сашка был плох — прикрыл глаза, изо рта начала капать кровь.

— Корабль, Сань! — окликнул я.

Пацан медленно поднял взгляд на меня. Улыбнулся:

— Не дойду, командир.

Сердце сжалось, в голове появилась странная, звенящая пустота. Сашка повернулся к плачущему Кольке:

— Коль, ты стань.

— Стану! — закусил губу тот. — Стану, Сашка! И ты — станешь! Не умирай, слышишь⁈

Сашка закрыл глаза, глубоко, судорожно, со всхлипом, вдохнул. Через секунду — выдохнул и больше не дышал.

Мы взлетели по трапу:

— Врача! — прокричал я и быстро положил Сашку на палубу.

Нажимая руками на грудь, я смотрел на его лицо и больше всего на свете надеялся, что еще не поздно. В какой-то момент появился врач. Не мешая мне, постоял рядом и положил руку на плечо:

— Всё.

Тральщик «Симферополь» отошёл от пирса и ушел в море. Я стоял у борта. Калюжный рядом. Колька с другой стороны. Гонтаренко, Хасанов, Владимир, Петренко — все сразу за нами. Берег уходил. Прожектор на пирсе погас, и стало видно только тёмную линию порта. Дальше — силуэты домов.

Где-то там, на пирсе, лежал труп Гордиенко. Надо будет сказать командирам. А в трюме, под куском брезента, лежал Сашка. Совсем чуть-чуть до совершеннолетия оставалось, но какая разница? Мина на возраст не смотрит. Я смотрел на берег. Калюжный молча стоял рядом.

— Не уберегли, — вздохнул он. — А как убережешь?

— Никак, — вздохнул я. — Не повезло. Плохо без Сашки будет.

— Плохо, — согласился Петро.

Мужики курили, Колька — плакал, и я не знал, что ему сказать. То есть — потом-то скажу, чтобы слово Сашке данное держал и в лейтенанты рос, но сейчас лучше просто смотреть в темноту и молчать.

Тральщик шёл в темноту, в открытое море.

Берег уменьшался.

Через десять минут его уже не было видно.

Только море.

Только море и я с шестерыми бойцами на палубе.

А Сашки — не было.

Каюта. Точнее — не каюта, а угол трюма, отгороженный для младших командиров. Полумрак. Качка — несильная, ровная. Тральщик идёт. Я сел. Голова со сна тяжёлая. За бортом — шум воды, ровный, монотонный. Где-то рядом храпели бойцы. Калюжный спал в соседнем гамаке, на спине, рот приоткрыт. Колька — чуть дальше, свернувшись. Сашки не было.

Я посмотрел на часы, поймав лучик света из щели в потолке. Половина пятого утра. Семнадцатое октября. Мы в море уже восемь часов.

Я встал. Тихо, чтобы не разбудить. Пошёл на палубу, по пути думая о том, что даже не заметил, как погиб Кулик — еще тогда, когда ОУНовцы дали первые очереди по людям на трапе. Жаль.

На палубе было холодно и темно. Рассвет ещё не наступил — небо на востоке только начинало сереть. Море — чёрное, в гребнях. Ветер с носа.

Калюжный стоял у борта, курил, прикрывая огонёк от ветра.

— Не спится? — спросил я.

— Не спится.

Я встал рядом. Он протянул кисет — я скрутил, прикурил от его огонька.

За Сашку — знаю, курил тайком от злого сержанта. Хитрожопый. Жалко.

Мы стояли молча. Смотрели на воду.

— Я ж по нему скучал, Васько, — кивнул за борт Петро. — Глупо, да? Друг погиб, а я стою и думаю — хорошо, что снова на палубе.

— Не глупо. Сашка бы понял. Он сам на корабль хотел.

— Хотел, — Калюжный затянулся. — Я ему обещал, как в Севастополь придём, на «Червону Украiну» сводить. Крейсер мой. Показать, где служил. Якорь на руке набить, как у меня. Не успел.

— Колька сводишь.

— А Колька якорь не хочет, — улыбнулся Петро и вздохнул. — Если стоит ещё «Червона». Её, говорят, в ноябре авиацией побило крепко. Может, и нет уже её. Война.

Мы помолчали. Светало. Восток розовел над водой, море из чёрного делалось серо-стальным, потом — с прожилками света. В небе появились чайки.

— Васько.

— М.

— Ты не казнись по Сашке. Мина не выбирает.

— Знаю, Петь.

— Знаешь, а казнишься.

— Не мешает, — отмахнулся я. — Живем, Петь.

— Живем. Знаешь, — он ухмыльнулся. — Лейтенант-то мужик был.

— Мужик, — признал я.

Кравченко нашёл меня на палубе к полудню. Тральщик шёл ровно, берега ещё не было видно — только вода кругом. Ротный был всё такой же чёрный от усталости, но спал, видимо, ночью — глаза чуть живее.

— Сидорин.

— Я.

— За отход и уничтожение пулеметов приставляю тебя и твое отделение к награде, — помолчал и тихо добавит. — Малявина — посмертно. Многих спасли.

Спасли, но че уж теперь?

— Там один был из тех, кому Рудько рассказать нужно, — перевел я тему.

— ОУНовцы?

— Так точно. Я планшет у него взял, сам не смотрел даже. Особисту отдам.

— Рудько обрадуется. Он за ними полгода ходит, — Кравченко облокотился на борт рядом. — Сидорин. У меня к тебе разговор.

— Слушаю.

Он достал из планшета сложенный лист. Протянул.

— Вот.

Я развернул. Представление — на бланке, с печатью, с подписью Кравченко. «Ходатайство о направлении на курсы младших лейтенантов».

— Это что, товарищ старший лейтенант?

— Это — тебя на курсы. В Севастополе они при дивизии есть. Два месяца. Выйдешь — младшим лейтенантом, командиром взвода.

Я держал лист.

— А отделение?

— Отделение на время курсов Калюжный примет. Вернёшься — решим, — Кравченко посмотрел на меня. — Сидорин, ты не сомневайся. Тебе давно пора. Командуешь ты лучше иных кадровых. Группу из тыла вывел, отделение лучшее в роте, бандеровца снял. Кубарь тебе по делу, а не за выслугу.