– Гнатюк, сука! – вдруг всхлипнул Гурьев. – Как же ты так? Ты же везунчик!

Со стороны келий раздалось что‑то издевательское на немецком, я ответил последней гранатой. Ко мне на полусогнутых подбежал Калюжный – уже с цигаркой в зубах, с уже скрученной для меня.

– Спасибо, Петь, – дрожащей от перегруза, черной от копоти и пороха рукой я взял, прикурил, затянулся, выдохнул. – Коль!

– А! – отозвался пацан с другого конца зала.

Пока я хитрожопо обходил с одного фланга, он обходил с другого – и хорошо обошел, в галерее, перед кельями с остатками немцев, куча трупов.

– Хорош! Ефрейтор будешь! – пообещал я.

– Спасибо, командир! – отозвался он. – Но за такое сразу капитана давать надо!

Грохнули. Немец обиженно попытался испортить нам настроение гранатой.

– Видал, Равиль? – спросил я после взрыва.

– Ну нацисты, че с них взять, – ответил Хасанов.

Грохнули. В этот раз немец гранату пожалел.

– Эх, а я бы добил, – мечтательно заявил Гацоев.

– Сиди, джигит, всех врагов и за жизнь не добьешь, – осадил его Дзагоев. – Прав капитан – мы своё сделали, – он повернулся влево и спросил Пшенного. – Ну че, салага, как тебе первый бой?

Дрожи в голосе Пшенного почти не было слышно:

– Специфически, товарищ майор.

Грохнули.

– Аман, а ты чего такое интересное куришь? – повернулся Калюжный к казаху.

– С дома, товарищ старший сержант, – отозвался тот. – Не угощу.

Грохнули.

– Лев Яковлевич, усыпите противника лекцией по Гегелю? – предложил я саперу.

– С удовольствием, – он откашлялся и хорошо поставленным голосом заговорил на немецком.

Чтобы не было тишины после такой короткой переклички.

Остатки гарнизона выковыривали не мы, а мужики справились почти без потерь – давили гранатами и пару раз честно предложили сдаться в плен. Хрен там – стойкий майор Отто с высоты своего нацизма сдаваться не хотел, и другим не давал. До того момента, когда в его келью не влетела граната, поставив на карьере майора крест – после этого остатки личного состава в количестве трех рядовых таки сдались.

– Да че вы, не кисните, – подбадривал пленных младший политрук. – Пару‑тройку лет на стройках коммунизма поработаете и валите домой.

Немцы не верили и боялись, потому что мерят нас по себе, но это уже не наше дело. Мы сидели на взятых камнях, чёрные, оглохшие, слушали воспоминания Дзагоева и надеялись, что скоро нас отпустят в баню.

Принимать крепость приехал сам комбат – подполковник Одинцов, которого до того я видел только издали. Машина довезла его на сколько могла, остановилась, и выпустила из себя Тимакова (недоволен), Борового (доволен) и собственно комбата, по лицу которого было не угадать, о чем он думает.

– О, идет, мля, – заметил Гурьев. – Мясник херов. Щас еще медаль дадут.

– Тс! – шикнул я на него, потому что ветер принес обрывки разговора.

– … Так понимаю, и есть «удобный пологий подход с большим количеством естественных укрытий»? – спрашивал комбат Тимакова.

Бумаги цитирует, полагаю – сам комбат здесь не был.

– Так точно, товарищ комбат, – не смутился урод.

Повернувшись к нему, комбат неожиданно рявкнул:

– Ложись!!!

Тимаков рухнул за ближайший, заиндевевший труп штрафника.

– Укрытия, мля! – навис над ним комбат. – Вот твои укрытия⁈

– Виноват, товарищ комбат! – проорал Тимаков в землю. – Разрешите…

– Лежать! – перебил Одинцов и пошел вверх по склону, щурясь на бойницы.

Мы спокойно стояли в проеме и смотрели на его приближение.

– Понимает, – заметил Дзагоев.

– Как будто понимает, – осторожно согласился я.

Комбат поднимался, за ним в половине шага следовал Боровой. Мужики глазели на такого большого офицера и курили, выпуская дым в сторону лежащего за трупом Тимакова.

– Посторонись‑ка, сынок, – попросил комбат Кольку.

Тот посторонился, Одинцов ловко запрыгнул внутрь и обвел глазами немного прибранный зал – немцев сложили перед бойницами, рядом, чтобы удобно вытаскивать.

Комбат шагнул вперед, сместился правее, оценил следы замеса, пару раз моргнул на шеренгу наших мертвых.

– Майор, твоя работа? – повернулся к Дзагоеву.

– Никак нет, товарищ комбат, штурмом командовал капитан Сидорин, – козырнул тот.

Одинцов безошибочно нашел меня взглядом, кивнул:

– Идем, капитан, покажешь, как шли.

У меня гудело все тело, гудела голова, я хотел только в баню и спать, но делать нечего – я поднялся, козырнул, и мы с комбатом пошли на второй ярус.

– Лестницу‑то как взять смогли? Насквозь простреливается.

– Частично усыпив бдительность врага переговорами, товарищ комбат, – ответил я, шагнул на площадку второго яруса и показал на многочисленные следы гранат. – Вот здесь весело было – мы верх и середину почистили, а здесь уперлись в как бы паритет – мы им сверху гранаты кидали, они нам – снизу. Ну и в плен предлагали сдаться. Повезло – у нас Лев, сапер наш, немецкий знает, воззвал к массам, а те задумались. Командир одного застрелил для поддержания дисциплины, мы и влетели, пока у врага раздрай.

– Ловко, – оценил комбат. – А до того?

– А до того…

Комбат смотрел и спрашивал, трогал стены, иногда садился на корточки и выглядывал из проемов, я – отвечал и рассказывал, и так мы дошли до верха, через проломы выбравшись на площадку.

– Вон по той расщелине заползли, – указал я.

Комбат не поленился дойти и заглянуть, а потом сместился туда, откуда открывался ошеломительный вид на Кавказ.

– Красота какая! – вздохнул он и достал портсигар, протянув мне.

– Спасибо, товарищ комбат, не курю.

– Правильно, – он закурил сам, любуясь подпирающими небо снежными шапками.

Помолчали.

– Я бы не взял, – вдруг кивнул он на вход в крепость. – Коридоры узкие, кельи, одна лестница в колодце… – он покачал головой. – Невозможно.

– Немцы, полагаю, думали так же, – пожал я плечами. – Это и подвело. А так че, главное – гранат не жалеть.

– Лучше гранаты тратить, чем людей, – кивнув, комбат наклонился и посмотрел на склон. – Лежит, – ухмыльнулся, найдя взглядом Тимакова.

Я промолчал. Комбат докурил и щелчком отправил окурок вниз:

– Идем, – направился к проемам. – Давай теперь по порядку, капитан.

– Есть, – отозвался я.

Мы с комбатом прошлись до третьего яруса – в этот раз он слушал внимательнее и активнее крутил головой. Остановившись у бойницы, Одинцов посмотрел на продолжающего лежать на холодном камне рядом с холодным штрафником Тимакова, потом повернулся обратно ко мне:

– Все, что рассказывал, изложи письменно и подробно, капитан. Толково.

– Есть, – козырнул я.

Изложу, авось пригодится, но в сравнении с тем чудовищным опытом, который дорого оплачивается в Сталинграде, мои выкладки погоды не сделают. Большой погоды, но может быть помогут кому‑то выжить там, где выживать не положено.

– Туда его, падаль, – сплюнул Гурьев.

– Скатертью дорога, – поддержал Колька.

– Сам теперь на пулемет походит, – ухмыльнулся Аман.

Я сидел, полировал прицел «Мосинки» и не мешал народу злорадствовать тому, как под нами, на дороге, пара НКВДшников грузит в машину Тимакова. Командира засунули на заднее сиденье, закрыли дверь, и машина тронулась. Боровой сказал, что дальше будет трибунал и скорее всего зачисление в штрафники – комбат оказался нормальным мужиком.

Мог ведь и иначе поступить – связать штурмовиков и нас в одну операцию. Успешную операцию, за которую поощрение получило бы все командование. Теперь придется писать много бумажек, в том числе и объясняющих длинный карьерный рост Тимакова при Одинцове. Хорошо, что это – не моя проблема, я свою часть работы в виде рапортов, похоронок, представлений к наградам, званиям и прочему уже сделал, и даже первую половину обещанного комбату методического пособия написал – сейчас тут посижу, продолжающую немного гудеть голову проветрю и дальше писать пойду.