Севастополь. Веками крупный портовый город. Веками долбили шахты для добычи строительного материала, а потом, теми же веками, катакомбы в хвост и гриву пользовали контрабандисты. Вот тебе и дверь – удобно очень контрабанду таскать, прямо от порта до окраин под землей пронести можно.

Заметили ли немцы дверь? Очевидно! Знают ли немцы о том, что со стороны катакомб можно ждать угрозы? Очевидно и это.

Варианта два. Первый – за дверью нас встретит караул. Вариант второй – живой силы на каждый подвал не напасешься. Я бы в этом случае оборудовал какую‑нибудь «сигналку». Датчики движения и камеры не существуют, значит «сигналка» чисто механическая.

Я вернулся к мужикам:

– Значит так. Там – дверь в подвал. По идее – наш, но могли промазать. В любом случае придется заглянуть. Это я беру на себя. Если услышите взрыв или стрельбу – значит я ошибся, а вам придется уходить. Приказ ясен?

Приказ был ясен, но совсем не понравился бойцам. Я вернулся к двери, глубоко вдохнул, достал из кобуры трофейный «люгер», взял наизготовку. Очень медленно зацепив снизу крайнюю доску двери, я легонько потянул. Дверь поддалась, жопа начала за себя переживать. Заглянул в щель – лампа на потолке, видно кучи мешков, штабеля ящиков и совсем не видно людей. Азарт требовал прямо сейчас открыть дверь и начать обчищать подвал, но жопа заставила присмотреться. Я прошелся взглядом вдоль двери и нашел.

Не струна, не леска – обычный тонкий шнурок, привязанный к дверному проему одним краем и уходящий за дверь другим. Вот она, «сигналка» – дешево, сердито и относительно надежно, потому что слово «растяжка» в лексиконе бойцов на этом этапе войны встречается редко. Ни у кого, кроме меня, рефлекса ее искать нету. Что ж, повезло мужикам со мной, а мне – с нежеланием сажать караул в каждый контролируемый немцами подвал.

Я медленно, смаргивая выступивший пот, открыл дверь еще немного – так, чтобы шнурок не натянулся. Просунул руку. Пошёл вдоль шнурка пальцами – до точки крепления. Аккуратно развязал узелок на вбитом в косяк гвоздике. Шнурок ослаб, я на всякий случай поискал другие – нету. Медленно открыл дверь. Все хорошо. «Колотушка» была тем же шнурком привязана к ножке стола перед дверью. Я не поленился ее отвязать – пригодится. Дальше быстрым шагом сходил за своими, и мы тихонько прокрались в подвал.

Сухой, каменный, забитый под завязку. Ящики с консервами, штабелями. Мешки – крупа, мука, я нащупал. Галеты в плоских коробках. Картонные пачки – концентраты. Жестянки. И даже ящик с плитками шоколада!

Никакой охраны. Никого. Пусто и тихо.

Я не верил своим глазам. Слишком легко. Я стоял в чужом подвале, в немецком тылу, среди гор еды, и ждал подвоха – что вот сейчас вспыхнет свет, заорут, ударит пулемёт. Не верилось, что бывает так просто. Но подвоха не было. Немцы понадеялись на растяжку и не выставили охрану – зачем, если любой, кто полезет снизу, подорвётся, а сверху свои? Логично. По‑немецки экономно. И на этой экономии я их и поймал.

Почти чудо.

– Грузим, – шепнул я. – Быстро, тихо. Консервы, крупа, галеты в первую очередь – что сытнее и легче несётся. Зотов – на тебя основной груз. Каждый по два мешка. Шоколад тоже берём – раненым в санчасть отдадим.

Грузились молча и сноровисто, выстроившись цепочкой и споро оттаскивая ящики и мешки вглубь катакомб. Когда скопился большой запас, я отправил Равиля за подкреплением – этот точно не заблудится – а мы продолжили забивать коридор штольни ништяками. Один раз пришлось затихнуть, прицелившись в обычную, ведущую из подвала, дверь – над головой, в хате, кто‑то прошелся, осыпая нас пылью с потолка. Чем‑то громыхнул и ушел. Пронесло.

Минут за сорок мы вынесли из подвала почти все, что нашли. Гора почти перекрыла штольню, оставив узкий проход. Велев своим утаскивать добро подальше в ожидании тягловой силы, я вернулся в подвал. Больше мы сюда вернуться не сможем – ответственному фашисту прилетит от начальства, и подвал либо совсем замуруют, либо поставят в нем засаду. В любом случае акция разовая, и я не удивлюсь, если в дальнейшем немцы на всей линии местного фронта начнут складировать добро там, куда нет прохода из катакомб. Ну а раз так, я волен оставить фашистам подарок.

Даже два получилось. Первая растяжка на основе немецкой же гранаты – на двери нормального входа в подвал. Вторая – с внешней стороны выхода в катакомбы. Интересно было бы посмотреть, проверят ли немцы после срабатывания первой растяжки. Я бы проверил, но они – не я.

С подкреплением мы встретились в пещерке, куда успели оттащить добро. Мы с группой задолбались в край, пропотели, испачкались, но настроение и осознание скорого пира с лихвой это компенсировали.

– Охереть, – оценил улов Демин.

– Быстрее тащим! – поторопил народ я.

Потребовалось четыре ходки от пещеры до катакомб под нашими позициям. Когда мы уносили остатки, Зотов пыхтел под своими двумя мешками, как паровоз, а я шипел на него, чтобы пыхтел потише. Колька тащил мешок чуть не больше себя, но не жаловался. Хасанов и Гурьев несли, да ещё и страховали – один впереди, один сзади.

Дорога обратно с грузом заняла вдвое дольше. Я взмок, плечо резало лямкой. Но настроение было – отличное. Роту накормим на неделю, не меньше. А кому‑то эта неделя – жизнь. Мы почти дошли до нашего выхода, когда сзади, далеко, под землёй прокатился глухой удар. Потом, через паузу, ещё один.

Эх, импульсивность.

К нашим вышли под утро, к той же щели, тем же паролем. Пост обалдел, увидев нас с мешками.

– Откуда столько⁈

– От верблюда, – ответил я очевидным. – Помогай лучше.

Добычу сдали старшине. Записывая в новую тетрадку улов, Бережной выглядел именинником и сразу вызвал поваров, велев готовить большой пир.

– Ну ты дал, Сидорин, – признавался Кузьма Лукич в большой и светлой старшинской любви ко мне. – Контуженный, блин.

– А че нам, коммунистам – пошли да обобществили, – скромно шаркнул я сапогом.

– Это ж… – Бережной перебирал консервы, мешки, не веря. – Это ж роте на пару недель, и это если полными котелками! Контуженный, ты ж нас всех спас, считай.

– Не я. Группа. И немцы – они ж, по сути, поделились. Не добровольно, правда.

Бережной хохотнул.

– Поделились. Ну спасибо им. И тебе спасибо, Сидорин. По‑человечески.

– Да че там, Кузьма Лукич, – отмахнулся я. – Для себя же, считай, делал. Кстати… – я достал из кармана плитку шоколада. – Это вам, из уважения.

– Хо‑хо! – оценил Бережной, взял подарок. – Дочке отправлю при случае.

Полевые кухни ожили, а следом ожили бойцы. Горячая каша с тушёнкой, галеты, концентраты – после недели на едва сдобренной крупой воде это был праздник. Ели, отъедались, повеселели, задвигались живее. Серая голодная вялость уходила с лиц.

– Командир, – сказал Гонтаренко, уплетая за обе щёки. – Ты б почаще к немцам в гости ходил. С таким приварком.

– Один раз сходил – и хватит, – ответил я. – Теперь они тот ход завалят, и больше так не выйдет. Это удача была, Гонтаренко. Один раз. Второй раз так гладко не бывает.

– А жаль.

– Ужасно жаль, – вздохнул я.

Ночью пришел корабль. Маленький, юркий катер. Почти чудом просочился между минами, батареями и под авиацией. Привёз патроны, гранаты, снаряды, немного медикаментов, чуть‑чуть муки и – тяжёлый мешок писем. Последнее порадовало бойцов больше, чем все остальное вместе взятое.

В штольне перед пещерой Алиб… Бережного столпился народ – все, кто сейчас не на позиции. Немцы затихли, но с боевого дежурства народ снимать нельзя – надо быть идиотом, чтобы показывать врагу пустую линию обороны.

На столе у Старшины аккуратными стопками лежали письма. Можно было бы тупо выдать командирам для дальнейшей раздачи, но Бережной устроил событие, замаскировав его под процедуру – вызывал по одному для вручения.

– Гонтаренко.

– Я! – пулемётчик протолкался, цапнул конверт.