Рана подзажила, но изнурительный прорыв дорого обошелся – Степан бежал медленнее остальных. Не критично, метров на восемь отстал. Давай, всего десяток шагов…

Очередь пришла справа‑сзади, прошив грудь насквозь. Степан по инерции сделал еще шаг, ноги подломились, и он упал. В эту секунду под деревья влетел Гурьев. Обернувшись, он поднял пулемет, страшно закричал и одной оказавшейся короткой очередью сжег остатки ленты.

– Бросай! Бегом! – скомандовал я.

Гурьев побежал и оспорил первую часть:

– Жалко, командир!

– У пчелки! – отозвался я.

Пулемет с треском приземлился в кустах в паре метров, а мы бежали дальше – долго, переходя на медленный шаг, но не останавливаясь до конца еще несколько изнурительных часов.

Мы повалились в густом распадке, в зарослях, хватая ртом воздух и не в силах шевельнуть даже пальцем. Тело гудело, болело, стонало и просило перестать уже воевать там, где воевать нормальный человек не должен.

– Степан! – вдруг окликнул, заворочавшись, Федька. – Степа, ты где⁈

– Не кричи, нету его, – ответил я. – У леса остался.

Помолчали. Степан был из нас самый незаметный – прибился в последний день в Севастополе, тихий, почти безмолвный, ни друга близкого не завёл, ни врага. А вот не стало его – и будто дыра.

– Тихий был мужик, – сказал Гурьев. – Незлой. Сватов вон вспоминал, смешно рассказывал.

– Царствие небесное, – перекрестился Калюжный.

– Земля пухом.

Помолчали еще.

– Живы, мужики, – тихо заметил Колька.

Живы.

– Живы! – поддержал Калюжный.

– Живы! – лязгнул котелком Федька.

– Будем жить! – поднял к ветвям кулак Лев.

– Будем! – вторил Гурьев.

– Вылечили антисемита! – хохотнул я.

Грохнули.

– А кто это? – настороженно спросил Гурьев.

Грохнули сильнее.

– Хер с вами, – буркнул Гурьев.

Отлежавшись, отдышавшись, мы поднялись и побрели дальше – тихо, осторожно, не зная толком куда, лишь бы подальше от облавы.

После облавы мы шли двое суток, не разбирая дороги, но держа направление – на восход, всё дальше от вставшего на уши района, в незнакомые горы. Шли тяжело, на остатках сил. Облава вымотала нас вконец – не столько боем, сколько бесконечным бегом, петлянием и страхом, который выжимает из человека больше, чем самая злая рубка. Раны ныли, ноги были сбиты в кровь, а пронесенная через облаву на себе еда не радовала, потому что жевать приходилось на ходу.

К исходу вторых суток погоня отстала окончательно. Немец прочесал свои квадраты, не нашёл нас, оценил траекторию нашего прорыва и решил отпустить с миром – отпустить, чтобы поймать когда‑нибудь потом.

Мы вышли из‑под удара. Легче стало, но только в немецком вопросе – мы теперь оказались невесть где, в глухих, незнакомых горах, без сил, цели и даже не представляя, в какую сторону податься. Зима в Крыму теплая, но не настолько, чтобы не переживать из‑за относительно скорого ее прихода.

Стоял пасмурный осенний день – небо затянуло низкими серыми тучами, моросило, и горы тонули в сырой мгле. Лес стоял мокрый, тёмный, с него капало, под ногами чавкала прелая листва. Холодало – чувствовалось, что лето кончилось окончательно. Мы брели через этот мокрый сумрачный лес, понурые, молчаливые, и я уже подумывал, не встать ли на ночёвку прямо тут, в первой попавшейся балке, потому что сил и смысла идти дальше почти не осталось.

– Стоять! Оружие на землю! Руки за голову!

Голос раздался из‑за деревьев, негромкий, но твёрдый, и в ту же секунду я понял, что мы окружены. Их было не видно – грамотно сидели, в маскировке, – но я чувствовал стволы, наведённые на нас с нескольких сторон. Засаду они поставили умело, и мы, измотанные, отупевшие от усталости, влезли в неё, не заметив. Будь это немцы – лежали бы уже мёртвые.

«Хенде хох!» нет, но на оккупированных территориях русская речь бывает страшнее немецкой. Всей своей маловерующей душой взмолившись, чтобы это оказались партизаны, я принялся тянуть время до выяснения:

– Красноармейцы?

– Вопросы мы задаем, – ответил невидимка. – Кто? Откуда? Оружие на землю!

– Свои у своих оружие не отбирают, – заметил я. – Мы из Севастополя. Сводная группа, остатки Чапаевской дивизии.

– Чапаевская вся легла, – не поверил тот.

– Вся – да не вся, – объяснил я. – Мы катакомбами просочились, с тех пор в горах.

– Оружие клади, Чапаевская, я не шучу!

– Нет, – спокойно ответил я. – Оружие ни тебе, ни другим не сдадим. Кровью добыто, и нам уже давно насрать, от немецкой пули или предательской в землю ложиться. А вот ты – подумай: надо оно тебе шуметь, когда немцы везде?

Собеседник помолчал и спросил:

– Документы есть?

– Не у всех, но есть, – ответил я.

Из‑за деревьев вышел человек – немолодой, лет сорока пяти, в потёртой командирской фуражке без звезды, в ватнике, с автоматом. Лицо обветренное, худое, усталое. Военная косточка – это я разглядел сразу, по выправке, по тому, как он держал оружие, как смотрел. Не из местных активистов – кадровый командир. Он оглядел нас – долгим, цепким, оценивающим взглядом, прошёлся по нашим лицам, по оружию, по звёздам, нашитым у кого на пилотке, у кого на шапке, по моему замотанному уху, по перевязкам.

– Севастопольцы, говоришь, – сказал он наконец. Не спросил – проговорил, словно пробуя на вкус. – С июля в горах. И живые.

– Живые, да не все, – ответил я.

– Документы?

Я дал посмотреть свою «корочку».

– Сидорин. Лейтенант, – пробурчал он под нос. – И впрямь Чапаевская.

Он ещё помолчал, глядя на нас. Потом что‑то в его лице сдвинулось.

– Ладно, – сказал он, опустив «шмайсер» и скомандовал своим. – Опустите стволы, ребята. Свои.

Лес вокруг зашевелился, из укрытий выходили люди – человек десять.

– Говорят, на западе кто‑то нашумел, – командир вернул документ. – Слыхали чего?

– Кому докладывать‑то? – спросил я.

Где манеры?

– Майор Назаров Иван Григорьевич, – ухмыльнулся он.

– Виноват, товарищ майор, разрешите посмотреть документы? – козырнул я.

Фыркнув, Назаров повернулся:

– Видали, какой?

– Мож прикопаем их, командир? – предложил ушастый, высокий «столб» слева.

Я запомнил.

– Борзые! – поддержал низкий и когда‑то, судя по обвисшим щекам, толстый справа.

Этого можно не запоминать.

– В лагерь идем, – решил майор. – Там и документы, и особист, – испытующе посмотрел на нас.

– Та других пугай, – отмахнулся Калюжный.

– Вперед, – кивнул мне в кустарник Назаров. – Партизаны, – иронично ухмыльнулся.

– Петь, Равиль, замыкаете, – отрядил я двоих своих в хвост и шагнул в кусты.

База отряда пряталась в глухом, труднодоступном урочище, в заросшем лесом распадке, со скрытыми подходами, с дозорами на высотах и вообще – грамотно.

Врытые в склоны землянки были замаскированы так, что с десяти шагов не разглядишь. Шалаши, навесы, кухонька, коновязь с тройкой лошадей. Жило здесь, если на глазок, больше полусотни человек – полноценный партизанский отряд. Давно сколоченный, давно здесь осевший и давно работающий.

Назаров вёл меня по базе и коротко вводил в курс.

– Отряд сборный, – рассказывал он. – Костяк – кадровые военные, кто после Крымфронта и Севастополя в лес ушёл, не сдался. Есть местные – партийные, советские работники, кому при немце оставаться смерть. Есть из окруженцев, прибившихся, вроде вас. Бабы есть – санчасть, кухня. Рук не распускать. Связь с Большой землёй имеем – рация, выходим на штаб партизанского движения, на Кавказ. Раз в сколько‑то самолёт добро сбрасывает – боеприпасы, медикаменты, иногда продовольствие. Редко, мало, но имеем.

– В сравнении с нами богато живете, – заметил я.

– Не богато, – усмехнулся Назаров невесело. – Голодно живём – немец обложил, сёла и дороги прочёсывает, лютует. Вы вон ввосьмером, а тощие не хуже нас. А у меня почти семьдесят ртов. Зимой совсем худо будет, я уж знаю – не первая зима. Так что не в рай ты пришёл, не обольщайся. В тот же лес, только нас тут больше, и порядку больше. А голод – он и тут голод.