– Завтра опять полезут, – сказал Калюжный.

– Ох полезут, – вздохнул я. – И лезть будет как тараканы – только давить успевай.

– До каких пор, как думаешь?

Я не думал, я знал – до конца декабря. Потом наши высадят десант под Керчью, оттянут немцев, и второй штурм выдохнется. Севастополь устоит – в этот раз. Но только в этот.

– Скоро выдохнутся, – сказал я. – Недолго осталось этому штурму. Держаться надо.

– Откуда знаешь?

– Чувствую.

– Ты много чувствуешь, Васько, – кивнул Петро и попросил. – Ты чувствуй.

Он встал, куда‑то ушел. Я остался доедать галету и дописывать важное. Потери за день: один убитый, Гогоберидзе, второе отделение. Погиб героически, удерживая критически важный стык. Попросить представить к награде. Трое легко раненых, в строю. Расход боеприпасов и гранат высокий. Стык удержан. Корабельный огонь – эффективен, запросить связь на постоянной основе.

Я закрыл блокнот. Завтра немцы пойдут снова. И послезавтра. И до конца декабря. А потом выдохнутся, и можно будет отдохнуть.

На третий день второго штурма меня вызвали в штаб батальона. Я удивился и на всякий случай напрягся – когда к комбату вызывают, это редко кончается чем‑то хорошим. Я шёл и думал о том, зачем я понадобился Леонтьеву. Взвод воюет, потерь по минимуму, стык держим. Хвалить вызывать не станут – не то время. Значит, хотят куда‑то отправить.

Леонтьев был не один. У него в блиндаже сидел капитан из разведотдела дивизии – лично незнакомы, но фамилию знаю: Тимченко, и – я аж приостановился на входе – Прохоров. Давненько не виделись – в Севастополе как‑то сразу не до того было. Ухмылка на роже – та же. Видеть меня вроде рад. Я – точно рад. А еще больше рад сидящему в темном углу на ящике Журавлеву.

– Сидорин, – поднял руку сидящий за столом Леонтьев. – Заходи. Знакомы, правильно? – кивнул на Журавлева и Прохорова.

– Так точно, товарищ комбат. Лучше знать невозможно.

– Вот и хорошо, – одобрил комбат. – Капитан, – повернулся к Тимченко. – Излагай.

– Наша задача – снизить точность работы вражеской артиллерии. В последние трое суток она повысилась, значит где‑то есть корректировщик.

– С закрытых позиций по карте так не бьют, – добавил комбат.

– Где‑то у них глаза, – продолжил Тимченко. – Корректировщик. По характеру попаданий – на нейтралке или на нашем переднем краю, в развалинах. Передает по радио.

– Засекли?

– Примерно. Есть высотка с разбитым хутором, на нейтралке, ближе к немцам. Развалины, подвалы, груда камня. Оттуда весь наш сектор виден. Мы думаем – он там. Но точно не знаем.

– Разрешите спросить, товарищ капитан, – козырнул я.

– Разрешаю.

– А че я‑то?

Комбат хохотнул:

– А кто еще? Проявил себя диверсантом – давай, трудись теперь.

– Слушаюсь, товарищ комбат! – козырнул я.

– Прохоров с тобой пойдет – знает местность. Журавлев – снайперское прикрытие. Еще двоих выбери сам, – велел капитан.

– Так точно, товарищ капитан.

– Корректировщик – главное, но если вернетесь с языком и материальной частью, будет отлично.

– Так точно, товарищ капитан.

– Сегодня ночью. Погода облачная, в самый раз. Иди готовься.

– Так точно, товарищ капитан.

Мы с мужиками вышли из штаба, Прохоров закрутил самокрутку, Журавлев поделился:

– Как‑то тоскливо после той прогулки нашей.

Я такое веселье, если честно, в гробу видал, но…

– Ох, тоскливо! Одна возня окопная. Хорошо, что погулять выпустили.

– Румынов кошмарить легко было, неинтересно, – заявил Прохоров. – Вот немчуру за вымя пощупать – это да!

Каждый боец Красной армии получает зарплату – для меня это стало неожиданностью. В мои‑то времена понятно, а здесь – странно, мы же коммунисты и на государственном довольствии. Докупить чего‑нибудь из снаряги невозможно – мой ППШ обошелся мне не в рубли, а в некоторое количество запросов и отписок. Я бы купил дров или тушенки, но это тоже выдается.

Сидя на перевернутом ведре, я смотрел на свою сберкнижку. На данный момент бесполезна, но посмотреть интересно. Вот обычные, «рядовые» выплаты – семнадцать рублей в месяц. Гроши как ни крути, на махорку разве что хватит. Вот выплата ефрейторская, уже интереснее – двадцать рублей, а сверху еще десять рублей – премия за вылазки и разведку. Автоматически не начисляется – нужен запрос, и Кравченко, получается, его подавал. Дальше – выплата сержантская: сто пятьдесят четыре рубля. Уже что‑то. Ну а на днях я получил первую лейтенантскую зарплату командира взвода – шестьсот двадцать рублей. Да я так к сорок пятому году миллионером стану!

Сдав сберкнижку обратно в ротный архив, я прошелся по позициям и нашел Хасанова:

– Ночью до корректировщика со мной пойдешь?

– Пойду, командир, – не подвел он.

– Сбор в половину двенадцатого, вон там, – указал и велел. – Отоспись.

– Слушаюсь, – зевнув, он направился к землянке.

Калюжного взять не могу – взвод на нем остается. Колька дуется и с мечтой, может полезть в жопу чисто чтобы проявить себя. Нельзя. Владимир – все еще толстый. Гонтаренко – пулеметчик, а это, считай, суперпозиция, с которой никуда не денешься.

Подумав, я вспомнил, что у Демина во взводе есть бывалый охотник. Гурьев, кажется. Пойду познакомлюсь.

Гурьева звали Антоном. Сам он из Сибири, в деревни на берегу Ангары. Охота – традиционное семейное занятие, поэтому в свои двадцать пять русый мордатый и производящий не шибко‑то охотничье впечатление Антон умеет многое.

– Надо проверить – сам понимаешь, – решил я.

– Понимаю, командир, – отозвался он низким басом. – Че делать?

Я с полчасика погонял Гурьева, заставляя ползать, красться и приставлять щепку – учения же, какой нож – к горлу вызвавшегося добровольцем красноармейца Филимонова. Отделение Демина с большим энтузиазмом смотрела и комментировала происходящие, а Гурьеву такое внимание нравилось.

– Годится, – вынес я вердикт.

Гурьев приосанился, мужики порадовались тому, что их товарищ прошел испытания.

– В половину двенадцатого сбор вон там, – указал я. – Отоспись.

– Отоспись, – дублировал команду Демин.

Гурьев под завистливыми взглядами бойцов ушел в землянку, а я пошел отсыпаться сам.

Положив на ящик с керосиновой лампой тетрадный лист с нарисованной на нем лабиринтоподобной картой, Прохоров предложил:

– Срисуйте себе.

– Катакомбы? – предположил я, забираясь в планшет.

Грех не срисовать.

– тут вся округа в каменоломнях, – кивнул он. – Веками нарыто. Лабиринт покруче Критского.

– А это какой? – спросил Гурьев.

– Это где минотавр, – объяснил Прохоров.

– А.

– Срисовывай, – велел я Гурьеву, выдав листочек и карандаш.

У Равиля своя бумага есть, а Журавлева – такая же карта, потому что разведчик. А еще у него есть «мосинка» с оптикой, отчего меня пробирает зависть – очень много с такой хорошего сделать можно. Журавлев, уверен, и делает, но я‑то тоже хочу.

Срисовав и частично запомнив карту, я глянул на Гурьева – ужасные, неразборчивые каракули. Но может ему самому так понятнее?

Без пяти двенадцать, когда мы все проверили, обговорили и перепроверили еще раз, я заскучал:

– Ну че, пошли?

– Раньше начнем – раньше вернемся, – кивнул Прохоров. – Разрешите вести, товарищ лейтенант?

– Веди, Антон, – улыбнулся я.

– О, тезка! – обрадовался Гурьев.

Проигнорировав его, Прохоров выключил керосинку, и мы поднялись на ноги.

Вход в катакомбы был в нашем тылу – неприметная щель в скале, заваленная камнями, охранялась постом. Внутри – темнота, хоть глаз выколи. Зажгли два фонаря – трофейных, немецких, со шторками. Прохоров впереди, за ним я, потом Хасанов, Гурьев, замыкал Журавлёв.