Победа воодушевила бойцов — на фоне тревожных новостей с других фронтов и общей усталости она была очень нам нужна.

Вечером Кравченко вызвал меня в землянку.

Он сидел один. Перед ним — бумаги, чернильница и подаренная ручка.

— Сидорин.

— Я.

— Твои предложения оказались на удивление результативными.

— Все работали, товарищ лейтенант. И планировали — тоже вместе.

Он усмехнулся:

— Товарищ политрук бы оценил. И я — ценю. Представляю тебя к младшему сержанту. Через три дня подпишут.

— Служу Советскому Союзу, — козырнул я.

— Хорошо служишь. Свободен.

Отделение ждало своего командира в землянки. В руках — котелки, а них…

— Это че, тушенка? — офигел я.

— Праздник, — пояснил Калюжный.

— Бережной расщедрился, — добавил Владимир.

— Командир, я на тебя взял! — протянул мне котелок Сашка.

Вкус победы.

К концу сентября по ночам стало подмораживать уже как следует. Степь к утру покрывалась серой корочкой, руки мерзли, и спасали только выданные старшиной тулупы. Так-то в нем жарко, но если не застегивать — ниче, терпимо. В одну такую ночь я повел группу за передовую — ничего такого, просто посмотреть, есть ли у румын выдвинутые к нашему участку секреты. После Григорьевки враг затих, и это было одновременно логично и подозрительно.

С собой взял Хасанова — тихий — и Калюжного, потому что Петро умеет работать автономно в очерченной приказом и реальностью рамке. Вышли в час ночи. Луна то скрывалась за тучами, то появлялась, и степь под ней то светлела, то снова темнела. Мы пересекли свою передовую, прошли по ходу сообщения до выдвинутого окопа, оттуда уже — в полынь.

Двести метров ползком. Триста. Полынь стылая, пахнет ею и землей. Я прислушивался каждые десять метров — тихо. Только где-то очень далеко на западе лаяла собака. Метров за четыреста от наших я остановился, поднял руку. Хасанов и Калюжный легли.

Слева, метрах в тридцати, я увидел силуэт. Не движение — именно силуэт, темный, лежащий на полыни. Человек. Или несколько. Я выждал. Полминуты. Минуту. Не двигаются.

Я подполз ближе. Метров двадцать. Потом десять. Потом — пять.

Это были трое. Лежали в полыни в ряд, лицом вниз. У одного — откинутая в сторону рука с маузером в кулаке, второй вытянулся прямо, у третьего ноги поджаты. Все мёртвые — я по позам и по запаху понял, не подходя совсем близко. Лежали часа два-три, кровь уже подсохла. Румыны. У одного — кобура, у второго планшет. У третьего — тоже планшет, в кожаном чехле.

Я махнул рукой Хасанову. Тот подполз. Калюжный тоже подтянулся.

— Наши сняли, — тихо сказал я. — Часа два-три назад.

— Откуда знаешь? — тихо спросил Гонтаренко.

— Кровь подсохла. Не недавно.

— А.

— Соседи, скорее всего. Разведка соседнего батальона.

— Похоже.

Мы лежали и смотрели. Я обернулся, посмотрел назад — наших постов отсюда не видно, темно. А румынские посты должны быть метрах в трёхстах впереди. Эти трое, видимо, шли в нашу сторону — и наши их сняли. Тихо.

— Снимем что есть, — сказал я.

Хасанов кивнул и пополз к первому. Я — ко второму, с планшетом. Петро — к третьему. У второго планшет был тонкий, кожаный, потёртый. Я аккуратно его расстегнул. Внутри — бумаги. На ощупь несколько листов, конверт, что-то твёрдое. Закрыл, забрал планшет под мышку.

У него же в кобуре — пистолет. Не «вальтер», не «парабеллум» — что-то небольшое, с длинным стволом. Не разобрал в темноте. Снял. Не для себя — в роту, в общую кучу. Часов на нём не было. Уже сняли, видимо.

Хасанов с Гонтаренко тоже работали. Через пять минут все трое лежали раздетыми до нижней рубашки — всё, что было в карманах, в подсумках, на ремнях, мы сняли. Документы — в одну стопку, оружие — в другую, мелкие вещи — в третью.

Сложили в наш мешок. Назад. Не разведрейд, а какое-то мародерство.

К нашим позициям мы вернулись к четырём утра. Часовой — молодой — чуть не дрогнул, но я успел крикнуть пароль. Перевалили через бруствер и направились в землянку. Мужики проснулись от нашей возни, я зажёг керосиновую лампу, разложил трофеи на ящике.

Хасанов с Гонтаренко сели рядом.

— Так, — сказал я. — Считаем.

Документы — семь штук. Три удостоверения, три планшетки с бумагами, одна тетрадь. Оружие — один маузер, один пистолет неустановленный (мой), один штык. Часы у одного из них всё-таки нашлись, в кармане шинели — старые, латунные, видимо поэтому зажравшиеся разведчики-соседи и не взяли.

Бумаги я разложил по очереди.

Первое удостоверение — румынское. Стандартное. Имя: что-то на «-эску». Звание: подпоручник. Часть: 13-я пехотная дивизия.

Второе удостоверение — не румынское. Я смотрел на него несколько секунд и не понимал. Текст не на латинице, не на кириллице полностью — буквы похожие на наши, но с украинскими вкраплениями. «i» с точкой, «є», ещё что-то.

Украинское.

— Петь! — сказал я громче, чем стоило.

Калюжный завозился, поднял голову.

— А?

— Глянь.

Он встал, накинул шинель, подошёл к ящику. Взял удостоверение, посмотрел.

— Та й шо.

— Что это?

— Удостоверение какое-то. По-украински.

— Имя видишь?

— Матвиенко, — он наклонил к лампе. — Остап. Из сотни. «Сотні» — роты у них.

— У кого?

— У них. — Калюжный показал на удостоверение. — Тут, погляди. Эмблема не румынская.

Я посмотрел. На углу удостоверения — маленький значок: что-то вроде трезубца, ниже надпись «ОУН». Понимаю. Суки.

— Бандеровцы, — без нужды добавил Калюжный. — С румынами половина пришла. Я слыхал ещё в Севастополе, перед тем как нас сюда перевели. Буковинский курень их называют. С Черновиц, оттуда.

— Буковинский курень.

— Та. У них там своё кадровое подразделение. Идут с румынами как проводники, переводчики, связные. По-русски говорят, по-украински, по-немецки, по-румынски — все.

— В первый раз вижу.

Вижу — впервые, но знал.

— А мы тут до них не доходили. Они в тылах сидят, не на передовой. Этот — видать, на разведку выскочил. Смотри — тут, во вкладыше, имя командира есть — Гордиенко Микола Петрович. 1908 года рождения. Уроженец Черновиц. Командир сотни «Буковинського куреня».

Тридцать три года. Старше меня. Старше Сидорина, и сильно.

Хасанов молча положил на ящик еще одни листок. Точнее — листовку.

Я развернул. На украинском, печатная, с заголовком крупно. Под заголовком — текст на двух языках, столбцами: украинский и немецкий.

— Шо там? — спросил Калюжный. — Ну-ка, — взял листовку. — «До у українських братів…».

Текст был стандартный — свобода, борьба с большевизмом, евреями и москалями и стабильная кормежка как основа пропаганды. Подпись внизу — «Провід ОУН». Печать.

— Мало дають, — решил не переходить на другую сторону Калюжный.

— Предатель — всегда предатель, и отношение к нему как к скоту, — кивнул я. — Пока полезен — терпят, а когда перестает… — развел руками.

— Суки! — оценил Сашка. — Родину за паек немецкий продают!

— Давить гнид, — солидно добавил Владимир.

Дальше мы посмотрели тетрадку. Тетрадь была толстая, потрёпанная, в коричневом переплёте. Я открыл. Записи карандашом, неровно — очевидно, в полевых условиях. Тоже украинский, но рукописный. Имена. Список имён — человек на тридцать. Адреса. Какие-то пометки рядом. Я не разобрал детали.

— Так, раз список имен, значит надо отдать тетрадь особисту, — вздохнул я.

Не хочу с ним знакомиться.

— Ты командир, тебе и честь, — ухмыльнулся Калюжный.

— Отнесу, — решил я. — Но утром — один хрен командиры спят.

И правильно делают.

Плотно обдумав за ночь Петрово «ты командир, тебе и честь», с утра я направился не к особисту, а к ротному. Может сам отнесет, а я на позиции спокойно посижу?

Семь утра, Кравченко уже на рабочем месте. Часовой как всегда проверил мои документы и спросил: