Петро затушил окурок, убрал остатки в кисет. Пожевали.

– Найдем еще, – оптимистично заявил Калюжный.

– А че нам, война длинная, – согласился я.

За морем поднималось солнце – яркий, розово‑желтый кусочек круга слепил глаза.

– Вздремну пойду, – решил я.

– Вздремни, Васко.

Петренко вернулся из госпиталя позавчера утром, перед самым накатом. Пришёл с пополнением – взводу прислали четыре человека. Петренко среди них смотрелся ветераном: шинель обношенная, движения уверенные, рука – та, что с простреленным под Одессой бицепсом, – работала уже нормально, только морщился иногда, когда поднимал что‑то тяжёлое.

– О, кто к нам пожаловал, – протянул Гонтаренко, увидев его. – Тарас Григорьич, собственной персоной. Отдохнул?

– Отдохнул, – буркнул Петренко, устраиваясь в каменной щели рядом со своими.

– Надолго к нам или так, проведать заскочил?

– Тьфу на тебя.

Посмеялись.

– Не, я серьёзно, – не отстал Гонтаренко. – Ты ж у нас по госпиталям – спец. В Одессе ногу прострелили – полежал. Потом руку – опять полежал. Силы‑то накопил в больничке? А то мы тут пашем, а ты на простынках разлёживаешься, барин.

– Я те дам барина, – Петренко беззлобно показал кулак. – Меня под Одессой в бицепс навылет, между прочим. Два боевых ранения, а у тебя?

– Везучий ты, Тарас, – не смутился Гонтаренко. – Вечно так удачно цепляет – и не убило, и в тыл на покой. Ты вон, может, ногу высунь сегодня из‑за камня, а? Глядишь, немец опять легонько подстрелит – снова на месяцок в чистую постельку. С кашей. С фельдшерицами.

Бойцы засмеялись. Петренко отмахнулся, но и сам ухмыльнулся.

– Дурак ты, Гонтаренко. Я воевать вернулся, а не ногами светить.

– Ну гляди, гляди. Я б на твоём месте поберёгся. Тебе ж везёт – грех не пользоваться.

– Отстань от человека, – вмешался Владимир, – Вернулся – и хорошо. Лишние руки нынче на вес золота. К пулемету нельзя тебе, – добавил для Петренко.

Тот пожал плечами – нет так нет.

Накат начался в восемь.

Двадцатое декабря было, наверное, самым тяжёлым днём второго штурма на нашем участке. Немцы бросили всё. Артиллерия молотила почти без пауз, авиация заходила волнами – «Юнкерсы» утюжили вторую линию, потом первую. И пехота – шли разреженными бесконечными волнами. Рвались к Северной бухте, а мы не пускали.

Я в этот день держался ближе к третьему отделению: сам поставил в участке перед ложбиной, куда немцы перли упорнее всего, и залег с ними сам. Калюжный с ППД – здесь же, как и пулемет Гонтаренко. Главная огневая мощь взвода, как бы грустно это не звучало.

– Подпускаем! – кричал я. – Ждем сигнал!

Цепь подошла. Сто пятьдесят. Сто двадцать.

– Огонь!

Загремело всё разом. Я смотрел и отмечал – отделение работает как часы, Петренко влился сразу, без раскачки – собирается отработать больничные. Уважаю.

Через час, когда перед нами осталось с полсотни мертвых фашистов, а мы потеряли бойца в четвертом отделении, немцы подтащили миномёты. Мины густо посыпались по нашим позициям. Каменные осколки со свистом летали по щелям, камень трещал и мешал в себя вжиматься. Немцы перли, и мы как могли работали между разрывами.

Одна мина легла близко к пулемётной ячейке. Гонтаренко с Колькой пригнулись, потрясли головами, и пулемет снова заработал – времени перевести дух не было.

Немцы перли, не считаясь с потерями. Волна за волной, через своих же убитых. К полудню стало ясно – первую линию не удержать. Их было слишком много, а нас на этом участке – горстка. Они подобрались на бросок гранаты, и в нас полетели «колотушки». Одна влетела в нашу щель – Хасанов выкинул её обратно за бруствер раньше, чем рвануло, а я чуть не поседел от этой картины. Рвануло снаружи. Следующие легли точнее – по всей линии пошли разрывы, у соседнего отделения кого‑то задело.

Перед нами, по цепи, немцы начали орать:

– Los!!!

– Sturm!!!

– Vorwärts!!!

Потом в полный рост и пошли в штыки. Мы до последнего берегли гранаты, а теперь пришло время потратить все:

– Бросай! – скомандовал я.

Бросили навстречу всё, что было. Цепь проредило, но не остановило – передние уже прыгали в наши щели. Я успел срезать пяток из ППШ, а потом пришлось увернуться и ударить прикладом добежавшего. Выстрел вниз, ствол – вверх, сразу нажать – враги удачно скопились, и я срезал длинной сразу троих. Дальше результативно потратил остатки диска влево и вправо, не давая врагам помочь своим в щелях.

– Отходим!!! – перезаряжая ППШ, заорал я. – Отходим!!! – повторил для закрепления.

Калюжный рядом работал лопаткой – страшная штука в его руках, отточенная как бритва. Хасанов – ножом, коротко, без замаха. Я передернул затвор и выстрелил дважды, не дав немцу помешать Кольке с Гонтаренко уносить пулемет с патронами.

– На вторую линию! – не забывал повторять я.

Взвод начал пятиться к запасному рубежу – той самой второй линии щелей, что мы долбили на этот случай. Огрызались огнем, прятались за камнями, второе – прикрывающее – отделение отходило после нас и успешно тратило свои гранаты.

Петренко я потерял из виду на минуту – в общей каше. А когда увидел снова, было поздно. Он отходил, как все, спиной к камням, отбиваясь от наседавшего немца винтовкой. И почти отбился – сбил немца с ног прикладом. Но сзади, из‑за камня, на него вышел второй – которого Петренко не видел. И всадил штык под лопатку.

Петренко выгнулся. Я был метрах в десяти, заорал, вскинул ППШ, немца отбросило, я добил второго и в пару прыжков оказался рядом. Петренко лежал на боку. Штык вошёл глубоко, под левую лопатку – немец бил от души, на всю длину. Кровь шла толчками. Петренко хрипел, пытался что‑то сказать, рука скребла по камню.

– Тарас!

Он глянул на меня. Узнал. Губы дёрнулись – не то слово, не то просто судорога. И обмяк. Быстро – штык, видимо, достал до сердца или крупного сосуда. Не мучился долго.

Тракторист с Полтавщины. Две пули пережил, два госпиталя. Вернулся отрабатывать больничные. Не было времени. Я схватил тело Петренко за ремень, поволок – есть роскошь так сделать. Калюжный подхватил с другой стороны. Доволокли до второй линии, свалились в щель.

На второй линии мы закрепились. Она была выше, удобнее – немцам пришлось бы лезть к нам в гору, по почти открытому пространству. Они попытались, умылись кровью и откатились обратно на нашу бывшую первую линию. Ситуация стабилизировалась, и мы смогли похоронить наших на общем кладбище в ложбинке. В братскую могилу легли четверо – Петренко, Васильев, Лукин и Демидов. Горько. Всем горько – другие взводы тоже поредели.

Гонтаренко стоял над могилой и отводил взгляд.

– Шо ж ты, Тарас? – грустно спросил он. – Тебя ж пули не брали. Два раза цепляло – и оба мимо смерти. Везучий, говорю, был, – он сглотнул. – А штык – вон. Штык, значит, не отвело.

– Война, – буркнул Калюжный.

– Че теперь, – кивнул Владимир.

– Не повезло, – повторил не раз от меня слышанное Колька.

– Земля пухом, – подытожил я и бросил горсть земли и камней. – Отработал, Тарас. Отдыхай спокойно.

Подошел Калюжный с кисетом. Скрутили, закурили. За мужиков.

– Обидно за Тараса, – сказал он. – Не в бою толком, а в свалке. Штыком, как в гражданскую.

– В рукопашной все так. Не разбирает – тракторист ты или кто.

– Гонтаренко убивается.

– Отпустит, – я затянулся. – Сам же сказал верно: от пули везучий был, от штыка нет. Глупо, а правда.

– Глупо, – согласился Калюжный. – Вся война глупая. Только деваться некуда.

– Некуда.

Мы докурили, разошлись по своим делам, а под вечер над позициями пронеслась радостная весть – прибыло снабжение. Не ждали – сильно последнее время сбоит, но море пока под нашем контролем, и хорошо, что этим пользуются.