В коридор высунулся каратель с автоматом – Хасанов снял его раньше, чем тот повёл стволом. Из дальней двери ударили по нам – мы залегли, перекатились, Гурьев швырнул гранату в ту дверь – попал. Рвануло, крик, и мы пошли дальше, через дым, через куски мебели и карателей в тесных каменных комнатах. Я работал на автомате, на вбитом намертво рефлексе, и тело само знало, куда шагнуть, где прижаться, когда бросить гранату, когда войти, куда дать очередь.

Граната. Вход. Очередь. Чисто. Следующая.

Кто‑то из карателей пытался удрать через заднюю дверь – напоролся на Гурьева, и Гурьев приложил его прикладом так, что хрустнуло. Кто‑то заперся в дальней комнате, отстреливался через дверь – Колька подобрался сбоку ползком, всадил очередь в филёнку, дверь смолкла. Пацан работал хорошо, держался за мной, прикрывал, как учили, не лез на рожон, но и не трусил.

Лестница в подвал. Снизу пальнули – я отпрянул, скатил вниз гранату, переждал, и под её разрыв пошёл вниз, в дым, добивая тех, кто там засел. Подвал. Темно. Я засел за ящиками, посветил фонарём – забившиеся в угол двое, руки вверх, орут «не стреляй» на чистом русском, а в форму одеты не нашу. Я ответил двумя короткими.

Стало тихо.

Я стоял в дыму, в подвале сельсовета, мокрый, оглохший, провонявший гарью и кровью, с пустым почти магазином, слушал тишину и чувствовал, как все тело начинает дрожать от перегрузки. Сельсовет был наш. Гарнизон карателей лежал мёртвый в своих каменных комнатах, добитый в тех самых стенах, за которыми думал отсидеться. Чисто сработано. Быстро. Так, как меня учили в той далёкой жизни, и как пригодилось в этой.

Наверху уже хозяйничали – собирали трофеи. Лёва нырнул в подвалы со своим фонарём, и скоро вынырнул довольный.

– Командир! – окликнул он. – Тут склад. Боеприпасы, и – гляди‑ка – взрывчатка немецкая, ящик! И детонаторы. Богато живут каратели. Жили.

– Берем, че, – вздохнул я и пошел помогать.

Назаров прошёлся по взятому сельсовету, оглядел нашу работу – чисто выбитый гарнизон, груду трофеев, пленных – и поглядел на меня по‑новому.

– Поразительно, лейтенант, – оценил он. – Я думал половину группы положим, а вы его вчетвером и без потерь.

– Повезло, – пожал я плечами. – И каратели не воевали нихера.

– Не воевали, – согласился Майор.

Кадушку мы похоронили в тот же день, немного отойдя от села – так, чтобы не нашли могилу и не надругались над трупом в бессильной злобе. С ним похоронили ещё одного, молодого совсем, Сёмку Жилина, которого тоже достало в перестрелке, у стены, на подходе. Двое. За каменный сельсовет, набитый карателями, мы заплатили двумя – Кадушкой и Сёмкой. Дёшево, сказал бы холодный расчёт. По‑людски – всегда дорого, всегда жалко, всегда на больше, чем хотелось бы.

Постояли у могилы. Я вспоминал всех, кто был рядом, а потом лег в землю.

– Земля пухом, мужики, – тихо попрощался я сразу со всеми.

Снова.

– Земля пухом, – повторил Назаров.

– Земля пухом, – подхватили остальные.

А потом мы ушли в горы, к базе.

Взятая в подвале сельсовета взрывчатка не давала покоя многим, но Леве бередила душу больше, чем остальным.

– Командир, – вопрошал он. – Ну что она лежит без дела? Такое богатство – и ВВ, и детонаторы, и шнуры! Лежит, пылится, дело бы серьезное найти.

– Найдём, – обещал я. – Потерпи, сапёр. Такому добру дело само сыщется.

И ведь сыскалось – Назаров, давно присматривавшийся к железной дороге, что шла через дальний край партизанского района, надумал крупное дело. Дорога важная, и немцы по ней возят буквально всю номенклатуру военной и не очень продукции. Каждый эшелон, пущенный под откос – это не пришедшие на фронт танки, не доехавшие солдаты, не выстрелившие снаряды. Большое дело, настоящее, совсем не возня вокруг комендатур, горных проселков и сельсоветов.

– Вот тебе и работа, сапёр, – сказал я Лёве. – Эшелон под откос. Хватит твоей взрывчатки на такое?

– На такое хватит, – загорелся Лёва. – Дай только к путям подобраться да время рассчитать. Я им так рельсы заверну – год чинить будут.

Готовились основательно. Назаров выделил большую группу – больше тридацти человек, считай половина боеспособного отряда. Лучшая половина, потому что дело совсем серьезное. Сам майор оставался на базе – не по трусости, а по уму: командиру нельзя всем рисковать разом, случись что – кто отряд держать будет? Старшим над группой он поставил Пантелеева.

– Ты, Сидорин, при Пантелееве, – сказал Назаров. – Но если что – голова у тебя варит, не теряйся. Лёва – главный по подрыву, его берегите пуще глаза, без него всё дело прахом. Вернитесь живые. Дорогу немцу закройте, а сами – вернитесь.

И, как и всегда в таких случаях, командирскому приказу оставалось только козырнуть.

К железной дороге шли двое суток. Горы постепенно перешли в предгорье, а то в свою очередь – в холмистую равнину, поля, перелески, открытые пространства. Мне не нравилось: за прошедшее с момента падения Севастополя время я привык к горам и «зеленке», а здесь… Здесь – простор, голяк, спрятаться негде, и если прижмут на отходе, по этим полям далеко не убежишь. Но выбирать не приходилось – об удобстве партизан те, кто строил железные дороги, не думали, и правильно делали.

Место для подрыва выбрали с Пантелеевым и Лёвой вместе – там, где дорога шла по высокой насыпи над оврагом, на повороте. Лёва осмотрел, прикинул и остался доволен.

– Тут хорошо, – решил он. – На повороте машинист скорость сбрасывает, состав растягивается. Рванём под паровозом на насыпи – он под откос, в овраг, и вагоны за ним, гармошкой. Красиво ляжет. Дайте только заложить спокойно.

Подходы к дороге стерёг немецкий путевой патруль: охрана железки, обходчики с собаками, посты на переездах. Их надо было снять тихо, чтоб успеть заложить заряд до прибытия эшелона и постараться сделать так, чтобы никто не поднял тревогу.

Патруль сняли мы с Хасановым. Двое путевых обходчиков шли вдоль насыпи с фонарём, винтовки за спиной, разморённые, не ждущие беды в далеком от привычных партизанских действий районе. Отработали тихо. Ещё один пост, на переезде, в будке – там троих сняли партизаны Пантелеева, тоже тихо, и участок таким образом был готов к саперской работе.

– Лёва, твой выход, – сказал я. – Время есть, но не тяни. Эшелон по расписанию через час с небольшим.

Лёва поправил очки и взялся за дело при помощи выбранного из отряда помощника. Спустились к насыпи, заложили заряд под рельсы, в самом расчётном месте на повороте, размотали провод к подрывной машинке, укрытой за гребнем оврага. Возились обстоятельно, не спеша, проверяя каждое соединение – второго шанса у нас может и не быть.

– Готово, – доложил он, вернувшись. – Заложил на совесть. Как пойдёт паровоз на поворот – рву. Дальше дело техники.

Мы залегли, рассредоточившись по гребню оврага и вдоль насыпи, прикрывая место подрыва, готовые встретить огнём всё, что полезет после взрыва. Ждали. Ночь была тёмная, безлунная, тянуло сыростью с полей. Где‑то далеко, на пределе слуха, родился и стал нарастать звук – тяжёлый, мерный перестук колёс, пыхтение паровоза. Эшелон шёл.

Он выполз из темноты – чёрная громада, дышащая паром, с притушенными огнями, длинный, тяжёлый, гружёный. Платформы с чем‑то укрытым брезентом – техника, должно быть – крытые вагоны, цистерны. Жирная цель, какую мы и ждали. Паровоз дотащил состав до поворота, сбросил ход, втягиваясь на насыпь, и в этот момент Лёва крутанул машинку.

Рвануло так, что заложило уши и дрогнула земля. Под паровозом вспух огненный шар, рельсы вывернуло, и тяжёлая машина, потеряв опору, накренилась, сползла с насыпи и пошла под откос, в овраг, волоча за собой состав и отчаянно свистя паром. Это было страшно и величественно разом – огромный паровоз заваливался набок, сцепки лопались, вагоны лезли друг на дружку, вставали на дыбы, сыпались с насыпи в овраг, корёжась, грохоча, ломаясь. Платформы с техникой опрокидывались, брезент срывало, и под ним и впрямь была техника – какие‑то орудия, машины, всё это валилось, кувыркалось, погребалось под вставшими дыбом вагонами. Лязг, грохот, треск рвущегося металла стоял такой, что, казалось, весь мир рушится.