Здесь, на Кавказе, Семен Маркович давно – считай, с самого начала. Дзагоев и бойцы его уважают. Сам Боровой не молод, лет сорока пяти, грузный, с залысинами и усталыми умными глазами за стеклами толстых очков. Слышал случайно – Семен Маркович в Партии очень давно, и столь же давно мог бы сидеть на аппаратной работе подальше от линии фронта, но он не захотел. Идейный, из тех коммунистов, которые не могут сидеть в тылу, когда над народом свистят пули и снаряды. Это не могло не заставить проникнуться к старшему политруку заочным уважением.

– Капитан, есть разговор, – подсело он ко мне. – Дело, я бы сказал, государственной важности.

– Слушаю, товарищ старший политрук.

– Звезда у тебя есть, – он кивнул на мою грудь. – А за что – народ толком не знает. Слухи один другого краше ходят, а это, между прочим, непорядок. Подвиг должен работать, и не на тебя одного и группу твою, а на всех.

– Это как? – уточнил я.

– А так, – Боровой подался вперёд, и в его усталых глазах засветился вполне молодой огонёк. – С утра товарищи из газеты приехали, военный корреспондент и фотограф. Хотят о вашем подвиге большой материал дать, чтобы от Грозного до Владивостока народ прочитал, как наши герои немца бить умеют. В окопах, в поле, на заводе у станка – везде люди прочитают, и дышать им легче станет. Понимаешь?

– Так точно, Семен Маркович, – кивнул я.

Прав со всех сторон, и «подвиг» здесь не столько наш с мужиками, сколько народное достояние.

– Что от меня нужно?

– Самую малость. Соберём бойцов, ты со своими расскажете, как было. Рекомендую немножко порепетировать. Расскажете своими словами, без бумажки. Корреспондент запишет, фотограф снимет вас на карточку. Всё, об остальном газетчики сами позаботятся.

Я сходил до мужиков и обрадовал новостью о коллективном рассказе‑интервью. Тут же начались проблемы – бойцы начали решать, что и в каком порядке рассказывать выгоднее, и кому какой сегмент достанется. Послушав перепалку пару минут, я влез и велел не врать, не приукрашивать и не перебивать друг дружку. Лев сидел в сторонке и улыбался перепалке, Журавлев смолил цигарку и грустил – не было его с нами в тот исторический день.

Призвав на помощь старую добрую бумагу, мы коллективно составили конспект рассказа. Дальше было еще немного ругани за право озвучить самые вкусные кусочки. Получилось распределить так, чтобы каждому досталось пусть по маленькому, но важному кусочку, и для компенсации выдать тем, кому досталось меньше, дополнительного «эфирного времени». Сам по себе рассказ не большой, но о том, кто что как и по какому поводу думал и чувствовал, рассказывать можно почти бесконечно.

Корреспондент оказался человеком немолодым и битым – в потёртой шинели, с «лейкой» на ремне и пухлым блокнотом, исписанным мелким бисерным почерком. Прихрамывал, с задней стороны шеи – рваный, не успевший толком зарубцеваться шрам. Такой за материалом в самую задницу залезет, и выживать там будет стараться не столько из‑за инстинкта самосохранения, сколько из‑за того, что материал вообще‑то нужно сдать в срок. Он молча пожал мне руку, сел в первом ряду на принесенную уважающими прессу бойцами скамеечку, раскрыл блокнот и приготовился.

Собралась вся рота – та ее часть, которая не в караулах, дозорах и не в нарядах. Расселись на камнях, на ящиках, кто на чём. Боровой сказал короткое слово – про доблесть, про немца, про то, что нынче в нашем героическом подразделении служит группа героических севастопольцев.

Вечер был почти безветренный, уходящее за горы солнышко дарило остатки тепла и играло на ледяных шапках. Настроение было отличным, мужики готовились услышать давно желанную и успевшую обрасти сказочными подробностями историю – уселись поудобнее, кто‑то закурил, кто‑то захрустел сухарем и забулькал флягой.

– Во время последних минут обороны Севастополя наш ротный, капитан Кравченко, отдал приказ отступать в катакомбы – Севастополь и округа на них, считай, стоит. Капитан был ранен – ему попали в живот – и остался у входа с пулеметом и гранатами прикрывать отход. С ним, по личному решению, остался наш старшина – Кузьма Лукич Бережной. С нами ушли многие, но до выхода из катакомб получилось добраться только у нас, – указал на бойцов. – Политрук Семена Яковлевича Мальцева и бойца из соседней роты, Степана Лукича Гречаного. Последним погиб командир второго взвода, Реваз Бараташвили – ему прострелили ногу, и он хорошо потратил напоследок остатки диска ДП.

– Минута молчания! – тихо скомандовал Дзагоев.

Мужики сняли пилотки и фуражки. Помолчали.

– Реваз петь любил, – когда майор вернул на голову фуражку, вспомнил Колька. – Он и в конце пел – так, что ДП и не слыхать было!

Покивали.

– В общем – вышли, – взял слово Калюжный. – Через катакомбы в слепую для немца зону. Оборванные, раненые, почти без патронов и без жратвы. В горы ушли, решили, что мы теперь – партизаны.

– Вроде наша земля, а немцы катаются как у себя дома! – возмущенно добавил Федька. – Сытые, нарядные – непорядок!

– Решили колонну какую‑нибудь уничтожить, – снова взял слово я. – Петро место для засады высмотрел – в теснине.

– Грамотно залегли, а потом зубами скрипеть пришлось, – ухмыльнулся Калюжный. – Большую колонну с броней пропустить, против брони у нас ничего не было. Зато потом…

– Потом пара легковушек с мотоциклами и грузовиком, – влез Колька.

– Мягенькие, – веско заметил Федька.

– Ну и вдарили. Сперва – по водителям, – выдал свою реплику Хасанов.

– Фрицы и пикнуть не успели, – добавил Федька.

– Один успел, – поспорил Колька. – Очередь дал слепую, по кустам, Федьку зацепил. Я как услыхал – «а‑а‑а!» – так и обмер…

– Чего сразу обмер, – буркнул Федька с видом бывалого воина. – Орал, потому что больно. Навылет ведь, через всю руку прошла.

– Я к нему ползком, с пакетом, – частил Колька. – Кровищи! А он зубы стиснул и молчит. Перетянул я его…

– Колька молодец, – сказал я. – Не растерялся. А Федька своё первое ранение, как взрослый, принял. Боевое, не об колючку в учебке.

Федька сидел и сиял так, что хоть прикуривай. Военкор строчил, не поднимая головы, и я прямо видел, как из‑под его пера выходит что‑то вроде «Как и миллионы сверстников, Федор Лапин ушел на фронт добровольцем…».

– А мы покуда дорогу обчистили, – вступил Гурьев неторопливо, по‑хозяйски. – Я по машинам прошёлся, кто шевелился – того успокоил. Без баловства, по‑таёжному. А там – богатство. Колбаса кругами, кофе настоящий, мешок целый, шнапс, патроны, гранаты. Мы как мулы навьючились.

– Это Гурьев умеет, – хмыкнул Калюжный. – Где пожива – там он первый. Нюх.

– Нюх у меня охотничий, – не обиделся Гурьев. – Тем и живём.

Посмеялись, и я вернул разговор куда надо:

– С нами тогда еще политрук Мальцев и Степан были. Настоящие воины и идейные коммунисты. Они потом, когда немцы облавами нас душить начали, погибли. Очень нам их не хватало. Хорошо, что посмертно наградили – они заслужили.

У костра примолкли. Кто‑то стянул шапку. Военкор перестал писать, поднял глаза.

– Заслужил, – тихо подтвердил Калюжный.

Помолчали, сколько положено. Потом я кивнул – дальше – и снял с разговора тяжесть:

– Ну а развязка вышла такая, что мы сами поверили не сразу.

– Это да, – оживился Колька. – Это самое интересное!

– Ночью я сел трофейные бумаги смотреть, – продолжил я. – Во время операции времени не было, поэтому отложил. Карты, документы, всякое. А там, в одном планшете, кожаном таком, с позолотой – удостоверение. Открываю, читаю – и не верю. Фон Манштейн. Генерал‑фельдмаршал.

– Во! – не утерпел Калюжный. – А мы‑то конвой щёлкнули как любой другой! Знать не знали, что Манштейновский! Едет фельдмаршал по своему тылу, спокойный, а тут – мы, голодранцы из‑под земли.

– Так и вышло, – сказал я. – Не охотились мы на фельдмаршала. Партизанили как все. Под руку подвернулся.

Про голод, который нас и толкнул на подвиг, лучше умолчать – некрасиво в газете смотреться будет.