Немного пройдясь катакомбами, я добрался до «кабинета» Бережного – большой рукотворной пещеры, набитой ящиками, мешками и хб. Освещается керосинкой на потолке и окопной свечкой из консервы на столе Бережного.

Козырнув, я грубо нарушил устав:

– Разрешите обратиться, товарищ старшина?

Ради взвода я готов почти на все!

Иронично хмыкнув, Бережной откинулся на стуле:

– Обращайся, но Ниче не дам.

– Мыло нужно, Кузьма Лукич, – вздохнул я и без спроса сел напротив старшины. – Три недели без нормальной помывки – гимнастерку хоть ставь.

Старшина почесал подбородок.

– Все так моются и ниче.

– Плохо со снабжением – знаю. Но товарищ старшина, взвод‑то образцовый – не потому, что другие хуже, а потому что другой на самое опасное направление не поставили бы.

– Как только снабжение наладится – выдам сразу ящик, – отмахнулся Бережной.

– Так то когда будет? – фыркнул старшина. – Нету у меня мыла.

– Не может такого на свете быть, чтобы чего‑то у нашего старшины не оказалось, – нагло улыбнулся я.

– Кусок дам.

– На всех же, товарищ старшина. И одежду хоть немного постирать.

– Одежда после помывки выдается чистая, – напомнил Бережной. – Че стирать‑то собрался?

– Да у Гонтаренко портянки фамильные, Кузьма Лукич, – «признался» я. – В них с самого августа ходит, вонища на весь фронт.

Старшина рассмеялся и посоветовал:

– Отрабатывай команду «газы»!

– Отработаем, товарищ старшина. Но сейчас бы хотя бы два куска.

– Ой, контуженный, – вздохнул Бережной и выдал два куска.

– Спасибо, товарищ старшина. Не забуду.

– Иди уже.

Мы спустились в штольню, разделись в каменном предбаннике, и я первый раз за месяц увидел своих бойцов без формы – белых, тощих, в шрамах и ссадинах.

– Вах, братцы! – орал Реваз, плеская на себя кипяток. – Вот это я понимаю – жизнь! У нас в Кахетии бани не такие, но пар – святое дело! Дед мой говорил: грязный человек – полчеловека!

– Мыло режь, не лей зря, – бурчал Гонтаренко, кромсая ножом брусок на ломтики. – Бережной по граммам выдал, ирод.

– Не Бережной, а Жмотный, – поддакнул Калюжный.

Пацан оттирал с себя месячный слой грязи, фыркая от удовольствия. Хасанов мылся молча, основательно, как делал всё. Владимир кряхтел на полке, поддавал пару.

Я сидел, отмокал, и впервые за долгое время ни о чём не думал – ни о штурмах, ни о неизбежности падения Севастополя и столь же неизбежной победе в войне, ни о винтовке, ни о том, что с каждым днем снабжение мельчает, и в какой‑то момент попытка по катакомбам добраться до какого‑нибудь немецкого склада жратвы покажется не авантюрой, а единственным рабочим решением. Просто сидел в горячем паре, жаром выгоняя из костей скопившийся там за недели холод.

– Командир, – сказал Колька, плюхаясь рядом. – А хорошо‑то как.

– Хорошо, Колька.

– Я думал, на войне совсем не бывает хорошо. А вон – баня, и хорошо.

– Бывает, Колька. Война войной, а человеку и помыться надо, и поесть, и поспать. Без этого никакая война не выдержится. Запомни: умеешь воевать – умей и отдыхать. Кто всё время на взводе – тот быстро ломается.

– Запомню, командир.

Одев после бани чистое, я зажмурился от удовольствия – заново родился! Бойцы повеселели, задвигались живее. Мы сидели возле входа в штольню, курящие курили, остальные – радовались прохладе на разгоряченной коже.

– Давайте к нам, товарищ политрук! – помахал рукой Реваз направляющемуся к бане Мальцеву.

– О, третий взвод, – улыбнулся тот.

Подошел, пожал руки мне и командирам отделений, покивал бойцам и взялся за дело:

– Ну что, красноармейцы, заметили, что враг затих?

– Та это их Васько в щели снайперкой загнал, – пошутил Петро.

Посмеялись.

– Так че там с затишьем, Семен Игнатьевич? – спросил я.

– А то, – начал политрук, опускаясь на ящик. – Что выдохлись фашисты. Сегодня утром сводку получили – двадцать шестого декабря, на той стороне Крыма, наши провели успешную десантную операцию под Керчью и Феодосией. Манштейну пришлось перебросить резервы. Говорил же, товарищи, – политрук широко улыбнулся. – Не мы одни победу куем – вся наша огромная страна, в едином порыве…

Когда начинаются лозунги, мои мозги автоматически их фильтруют. Не мешаю – мне‑то не нужны, но другим – очень даже: вон, глаза у бойцов натурально загораются. Дождавшись, пока лозунги иссякнут, Дёмин спросил:

– Так это нам, выходит, керченские помогли?

– Выходит, так. – Мальцев кивнул. – Вот вам, товарищи, война как она есть. Мы тут держимся – и тем самым притягиваем на себя немца, не даём ему собрать кулак. А наши под Керчью бьют – и оттягивают немца от нас. Всё связано. Нет на войне отдельного твоего окопа – есть один большой фронт, от Чёрного моря до Белого. И каждый на своём месте делает общее дело.

– Семён Игнатьевич, – спросил Реваз. – А скоро погоним их совсем? С Крыма‑то?

Мальцев помолчал. Он не любил врать – я это знал.

– Не скоро, Реваз, – сказал он. – Не буду обманывать. Враг силён, и в Крыму он крепко сидит. Будет ещё тяжело – и тут, и под Керчью. Но погоним. Не в этом месяце, не в этом, может, году – но погоним. Потому что правда за нами, а на правде далеко едут. Главное – выстоять. Кто выстоит – тот и победит.

– Это да, – согласился Владимир. – Кто кого пересидит.

– Не пересидит – перестоит, – поправил Мальцев. – Сидеть мы не сидим. Мы стоим. На своём.

Мальцев ушёл, а мы ещё посидели у входа в штольню. Реваз запел. Красиво, тягуче, что‑то свое, грузинское. Слов никто не понимал, но на настроение легло прекрасно, словно подведя черту под первым днем нормального отдыха.

Песня Реваза дотянулась до конца, повисла в холодном воздухе и растаяла. Кто‑то попросил ещё. Реваз отмахнулся – мол, хорошего понемножку – но видно было, доволен.

– Спать, товарищи, – сказал я наконец. – Отдых отдыхом, а подъём по распорядку. Завтра матчасть в порядок, потом – обратно на позиции.

Бойцы потянулись в штольню, где было устроено что‑то вроде казармы – нары в каменных нишах, тепло, сухо. Впервые за месяц – спать не в щели на ветру, а под крышей, пусть и каменной.

Я задержался у входа. Над Севастополем стояла ночь – тихая, впервые за долгое время без обстрелов. Где‑то внизу било о камни море. Где‑то на рейде стояли потрепанные корабли. Город спал – измученный, осаждённый, но живой.

В этот раз – выстояли.

Отдых отдыхом, а жратва заканчивалась. Пайки в очередной раз урезали, мы продолжали худеть, бойцы ходили мрачные, и командирам – мне в том числе – время от времени приходилось вмешиваться и давить в зародыше конфликты. До вываривания поясов и других кожаных изделий пока не дошло – как мы все научились шутить, это – НЗ на самый черный день.

По суше нас отрезали давно. По морю просочиться можно, но риск чудовищный – авиация и подлодки фашистские не дремлют. Словно этого мало, море еще и штормило. Медленно, верно и очень даже ощутимо глубина жопы вокруг нас увеличивалась.

– Это шо, на день? – возмущался Гонтаренко трети котелка жидкой каши без жира и обновленной хлебной пайке. – Это ж на один присест не хватит!

– А ты вон до немцев сходи, – посоветовал Владимир. – Мож поделятся сосисками.

– Сами жрут, а нам – не дают, суки! – заявил Колька.

– Сторожат, гады, – согласился Калюжный. – Помнишь, как нас на море кормили? – спросил Гонтаренко.

– От пуза кормили, мне форму менять пришлось – разжирел, – вспомнил тот. – А теперь – во! – задрал гимнастерку, показав впавший живот. – Усе соки потерял!

Посмеялись, хотя смеяться было нечему.

Еда – ладно, как‑нибудь продержаться можно, а вот проблема с патронами гораздо серьезнее. Бережной выдавал боепитание чуть не поштучно, под расписку, и каждый запрос сверх нормы превращался в торг и отписки. И не поторгуешься ведь – достану старшину, он психанет, выдаст мне сверх положенного, а потом где‑нибудь фланг обрушится – туда‑то патронов не хватило.