Он достал очки — тонкие, в стальной оправе. Надев, начал ровно, без эмоций, читать:

— «Сидорин Василий, тысяча девятьсот двадцать второго года рождения. В детдоме с тридцать первого года, поступил из приюта города Армавира. Учился в школе при детдоме. Успеваемость средняя. По русскому языку и литературе — удовлетворительно. По арифметике — удовлетворительно. По истории — удовлетворительно. По физкультуре — хорошо. По труду — хорошо».

Он замолчал, посмотрел на меня поверх очков. Я молчал.

— «Дисциплина средняя. Два раза за период обучения был наказан за драки с другими воспитанниками — в тридцать восьмом и тридцать девятом. В обоих случаях признан не зачинщиком, но активным участником».

Пауза, взгляд. А мне че? Ну был оригинальный Сидорин хулиганом-троечником, ну так за это на подвал не сажают.

— «В Осоавиахим ходил эпизодически. К политическим вопросам интереса не проявляет. В пионерах был, в комсомол не вступил — воспитательница указывает: „по причине несобранности“»

Ещё пауза.

— «Читает много, но без системы. Воспитательница Анна Григорьевна Семенова отмечает: "Берёт что попало — героев революции, потом приключения, потом стихи. Часто бросает на середине. Любит истории про войну».

Он закрыл папку. Снял очки. Посмотрел на меня.

— В итоге, Сидорин — «характер мягкий, замкнутый, наклонностей лидерских не отмечено, обучаемость удовлетворительная». Подпись — директор детдома. Печать.

Я молчал.

— Что скажешь?

Я пожал плечами:

— Контузия, товарищ капитан. Не помню — ни детдома, ни воспитателей, ни ребят.

— Совсем?

— Совсем, товарищ капитан. До контузии у меня в голове — туман. Помню что-то обрывками: коридор детдома, окно во двор, мокрая стирка на верёвке. Имя воспитательницы не помнил, но вы сейчас прочитали — что-то зашевелилось. Но лица — хоть убей не вспомню, — отвел взгляд, изобразив стыд. — Не говорите ей, пожалуйста. Она же наверно мне как мама была.

Рудько не проникся — нытье про маму любой силовик слышит постоянно. У всех мама есть, но думать об этом лучше до того, как законы нарушил.

— Книги помнишь?

— Частично помню, товарищ Капитан. Островского помню, «Как закалялась сталь». Че-то про Чапаева. Ну и классики немножко — «Капитанская дочка» там, другой Островский. Пьесы который.

Рудько отбил пальцами короткую дробь по столешнице и спросил:

— С какого момента память нормально работает?

— С августа, товарищ капитан. Числа не помню, но в санчасти у Зубковой должна запись остаться, — я немного подумал. — О! Даже лучше есть — я у товарища старшины на следующий день писарем работал, помогал пополнение снаряжать.

— Это мы знаем, — прервал Рудько. — И о контузии, Сидорин, знаем, — он вздохнул. — Только смотри, какая штука интересная, — он наклонился ко мне. — С одной стороны у нас здесь характеристика. Мягкий, замкнутый, без лидерских наклонностей, обучаемость удовлетворительная. Воспитатели в характеристиках всегда стараются приукрасить, чтобы даже дурачок неуправляемый шанс исправиться имел. Получается — ты, Сидорин, раздолбай и двоечник. А с другой стороны — рапорты с фронта. Командир отделения, идеи как у штабного офицера, снайперская меткость, спокойствие в бою, бойцы за тобой идут.

Он держал паузу и сверлил меня взглядом. Я пожал плечами:

— Не могу знать, товарищ капитан.

— Не можешь?

— Никак нет.

— А как объяснишь?

Я скривился:

— Да хер его знает, товарищ капитан. Я че, врач?

— Не выражайся, Сидорин, — одернул он.

— Виноват, товарищ капитан.

— Предположи, — велел он.

— Предполагаю — все старое контузией выбило, осталась армия. Хорошо осталась — места-то много теперь, без детства.

Еще немного постучав пальцами по столу, Рудько заявил:

— Хорошее объяснение.

— Предположение, товарищ капитан, — поправил я. — Не знаю, как на самом деле.

— А кто тебя в окопе учил?

— Меня Гарик выкопал, — опустив глаза, тихо ответил я. — Может и учил он. Друзьями были. Я про это забыл, а он — помнил.

— Фамилия? — взял карандаш особист.

— Арутюнян. Погиб он, товарищ капитан.

Попробуй, поспрашивай.

Он помолчал. Я тоже молчал.

— А идея с трещотками — откуда?

— Цуркан подсказал, товарищ капитан. На совещании. Он молдаванин, у них в Бессарабии на свадьбах такие были, — ответил я полуправдой.

— А имитация атак в нескольких местах?

— Так логично же, — развел я руками. — Даже кот перед врагом надувается, распушается и орет громко. Если бойцов — мало, а надо показать, будто много, другого способа кроме маневров шумных как будто и нету.

— А через нейтралку ползать научился тоже логикой?

— Думаю да, — пожал я плечами. — Не шумишь, все делаешь медленно и аккуратно, получается тихо.

Снова пауза. Рудько барабанил пальцами.

— Сидорин. Слушай меня внимательно. Я тебе верю на четверть. На остальные три — я тебе не верю.

Да и хер с тобой — нету в уставе строчки «при трех четвертях недоверия пускать в расход».

— Почему, товарищ капитан?

— Потому что контузия не объясняет. Контузия может убрать память. Контузия не может прибавить умений. Если у тебя в голове было — значит, было. Просто скрытно. А скрытные люди — прямая зона моей ответственности.

— Ну значит было, — пожал я плечами.

Помолчали.

— Откуда у тебя было?

— Не могу знать, товарищ капитан.

— Подумай.

— Думаю. Не могу.

— А если поднапрячься?

— А если поднапрячься, товарищ капитан, — то я могу вам про себя такое выдумать, что вам ещё рассказывать. Но это будет выдумка. Я не помню. Что мог рассказать — рассказал.

— В Чапаевскую ты попал по призыву в мае сорок первого. До этого — детдом, потом два месяца на курсах допризывников. Курсы — стандартные. Чтобы там стать таким, какой ты есть, их мало.

— Может быть, товарищ капитан.

— А ты — есть.

— Так точно.

Молчание. Надоело.

— Товарищ капитан, в чем проблема-то? Я че, врагов мало убил? Пользы мало принес? У меня отделение образцовое, сам не плошаю, заслуженно расту в званиях и ответственности. Я, простите за нескромность, отличный боец. Ну и че, что не учил этому никто? Война и не такому учит. Вам же ротный писал, рассказал, че я сделал. Дохера полезного сделал, и еще сделаю! Надо вам «палку» — пихайте меня в подвал и вызывайте конвой, а мне больше сказать нечего.

Рудько сверлил глазами. Не сразу ответил.

— «Палки» из тебя не выйдет, Сидорин.

— А зачем вот это все тогда? Я бы щас кашу ел да отделение гонял, повышал боевую эффективность!

— А ты думаешь мне с тобой возиться нравится? — поднял бровь Рудько. — Работа такая, Сидорин, странности замечать и писать о них наверх. Мне не важно, кто хорошо воюет, а кто плохо — я отрабатываю странности. Понимаешь?

Вздохнув, я честно ответил:

— Понимаю.

Ничего личного.

— Но все равно неприятно, — добавил я.

— Неприятно, — согласился Рудько. — Я бы тоже сейчас лучше чай пил и настоящими делами занимался. Теми, где все странности объяснимы. Но мне поручено — я работаю.

— Так точно, товарищ капитан.

— Сидорин.

— Я.

— По службе к тебе вопросов нет. Командир отделения. Бойцы за тобой идут. Кравченко тебя ценит. Бережной любит. Мальцев — тоже, я слышал. Это всё работает.

— Работает.

— Но запомни, — он наклонился через стол. — Я с тебя глаз не спущу. Не потому что я считаю тебя врагом. А потому, что не понимаю, кто ты. Когда я понимаю — я закрываю папку. Когда не понимаю — я слежу.

— Так точно.

— Если будут вопросы — вызову.

— Так точно.

Он закрыл папку. Положил поверх неё ручку. Откинулся на спинку.

— Иди, Сидорин.

— Слушаюсь.

— И поздравляю с сержантом.

— Спасибо, товарищ капитан.

Я встал, надел пилотку, козырнул, развернулся. Пошёл к двери.

— Сидорин.

— Я.

Я обернулся. Он сидел за столом, смотрел на меня. Глаза — серые, спокойные, не злые. Не добрые тоже. Просто — спокойные.